Читаем Крууга онлайн бесплатно
– Я сама разберусь. А ты решила прыгать, так прыгай. – Катя отвернулась, открыла сигаретную пачку. Внутри было пусто.
– Я и не думала прыгать, но сейчас так сложно решиться…
– Тогда, может, не время решать, – Катя пожала обгоревшим плечом. – Все равно сидим тут, чего изменится-то? Все встанет на свои места. И я встану на место. И ты.
В тот же вечер Тома вышла из санатория, чтобы поплакать в лесу. Открыла калитку, а до леса так и не дошла, всмотрелась в портрет. Но взгляд на портрете был не такой, как привыкла Тома, – в нем не было жалости и любви, при нем не хотелось плакать. Лицо было слишком худым, взгляд – строгим, как у матери. Тома смотрела на него и только кусала губы – слезы не появлялись.
И решения не было: Тома считала на ромашках, гадала на картах, молилась, крестилась, просила увидеть вещий сон, но кончились ночи. Может, Катя права: не время решать.
В вечер перед отъездом Тома собрала все вещи. Но когда ранним утром прозвенел будильник – притворилась спящей.
Катя уехала точно так же, как уходила гулять, быстро собравшись, почти беззвучно, без единого слова. По кривой облезлой стене мелькнула ее тень, кажущаяся четвероногой. На одеяле Томы лежала пыль с потолка – Тома хотела стряхнуть ее, но не стала. С пылью было не так одиноко.
– Не вернусь, – сказала Тома тому месту на стене, где недавно еще виднелась тень.
Денег не было. Дома не было. Только билет с адресом и телефоном, бездна будущего без дна и берегов. Черное одиночество, бесконечный колодец – ничего с собой не поделать, когда падаешь.
Тома легла снова, закрыла глаза и увидела городочек – маленький, слабенький. Картонный дом, в нем горящие окна квартиры подсвечивались изнутри, как янтарь. Гремела посуда, бубнил телевизор, свистел чайник.
Уставшая мать вытерла руки кухонным полотенцем и открыла шкатулку, обитую красным бархатом, заглянула внутрь.
Девочкой Тома бесконечно рассматривала хранившееся в шкатулке. Несколько колечек, можжевеловые бусы, камушки и сережки (на одной сломан замок). В этой шкатулке хранилась любовь к Томе, надежно и нежданно спрятанная, как смерть Кощея.
Тома всхлипнула. Катина четвероногая тень приходила потом во снах, но всегда перед тем, как все перевернется с ног на голову.
Перед родами Тома увидела красного серафима. Он висел под самым потолком, вниз головой, как волшебная летучая мышь. Его глаза были похожи на желуди, и век на них не было. Видимо, чтобы не проглядеть, подумала Тома. Она часто просила, поэтому теперь знала: те святые, что следят за ней, могут только сопереживать.
Красный серафим повернул к ней внимательное лицо. Боль накатывала волнами, такими сильными, что в теле ничего не было, кроме боли.
– Ну давай, хоть сейчас сделаешь что-то, – бессловесно крикнула Тома. – Смотреть и дурак может!
Красный серафим дернул крылом и заплакал: слезы капали вниз из открытых глаз. Падали на Тому, слепили, смешивались с испариной на ее лбу.
– Сама разберусь, сама, хватит! – Тома замотала головой. – Кыш! Кыш!
В ответ серафим вытащил крохотную трубу и приложил ее к губам. Тома испугалась, что сейчас станет громко, но звука не было. Всемогущие и всезнающие никогда не вмешиваются.
Тома посмотрела на заплаканное лицо серафима, разозлилась еще больше и начала тужиться. Потом стало тихо – до осознания, что больше не вынести. Через минуту тишину разбил крик: Тома родила здорового, крепкого сына.
– Рыженький, – хрипло сказала акушерка и тряхнула седой тощей косицей, – в папу. И чего не хотел выходить? Тоже мне, домосед!
Красный серафим расправил шесть крохотных крылышек и вылетел в приоткрытое окно. Задел стоящую на подоконнике в стакане с водой луковицу, стакан упал и разбился.
– К счастью, – акушерка закрыла окно, а потом влажно откашлялась, как человек, который долго не разговаривал.
Уже дома сын отказался сосать молоко и успокаивался не от материнских рук, а только тогда, когда его не трогали. Особенно в прохладном весеннем саду, под тонкой яблоней-дичкой, которую каждый год жалели рубить. Яблоки кислые, зато цвела так красиво.
Тело сына было слишком нежным: кожа краснела, покрывалась чувствительной корочкой. Казалось, материнские прикосновения обжигают и ранят. Тома сердилась: больше всего ей хотелось быть хорошей матерью, но сын как будто решил по-другому, заставлял ее быть плохой. А у Томы всего было много: даже молока хватило бы на десятерых, но она отдавала молоко только тому, кто отказывался брать.
Ночью сын спал, как ангел, потому что его оставляли в покое, а Тома, наоборот, ворочалась и просыпалась. Однажды в маленьком сне она увидела старого Бога: он сидел в небе вместо луны, кривя рот, и его лицо было страшное, чернощекое, в шрамах. С хитрым прищуром он курил сигарету, а потом щелчком выстрелил ею Томе в кровать.
Тома в полусне стала тушить окурок, а после дала сдачи, кинув подушку в потолок. От древних богов только проблемы, так пусть будет новый.
