Читаем Крууга онлайн бесплатно
В ожидании Тома смотрела на пузырчатый потолок – белое озеро, а ее дом, значит, на каменном дне. Уехать бы с этого дна на новый край света – за кем-то, с новой любовью. Подняться до города, в котором нет чужаков, потому что в большом городе людей не запоминают.
И вторую свадьбу провести в городе, чтобы лучше, а не так, как первую. Ирма тогда причитывала перед стороной невесты в пустую стену, выдерживала паузы, когда стена должна была что-то ответить. Тома нашла лицо Сухоноса и смотрела, а Сухонос смотрел в ответ, а после встал у стены, как раз туда, где у Томы никого не было, – на место отца. И полегчало, потому что на свадьбе стыдно быть одинокой.
Расчесали тогда редкие Томины волоски гребешком из рыбьей кости, а потом ведущий свадьбу патьвашка снял волоски с гребешка и положил к себе в рот. Томе шепнули, что он сделает из ее же волосков оберег на счастье. Она кивнула аккуратно, потому что боялась пошевелиться – в рукавах монеты. Что же, значит, волоски на родной голове не приносят счастья?
– Чем больше невеста поплачет сейчас, тем счастливее будет потом, – сказала Ирма, а Томе ведь на людях никогда не плакалось, поэтому просто кривила лицо. После причитаний коснулась лбом свадебного пирога и все никак не могла поймать взгляд Ярослава: он смотрел то на Ирму, то на патьвашку. Так хотелось ему, чтобы свадьба была настоящая, по всем правилам.
Свадьба белая, молодая вдова черная – в фантазиях о втором замужестве в небе кружатся грозовые тучи. У мужа смелое лицо, глаза – сверкающие зеркала, то рыжие усы, то выбритый любезный подбородок. Вот Тома выходит, смотрит на горизонт: колодец – виселица вдалеке, над ним красное лезвие солнца.
Предгрозовое солнце слепит – в небо выпускают голубку, и от света кажется, что вместо перьев у нее чешуя. Тома открывает рот, чтобы сказать об этом мужу, поворачивается к нему, тянет за невидимую пуговицу, но не говорит – вдруг засмеет? Хочет осторожно поцеловать в щеку, но проваливается в пустоту губами – никакой щеки нет.
Встав с кровати, Тома прошла на кухню, выглянула в окно – там зеленый туалет с подковой на двери. Дверь закрыта на крупную, не по размеру щеколду с внешней стороны, подкова издалека кажется грязной – надо почистить.
Тома взяла щетку и соду, посмотрела в другое окно – наверное, Илья решил сходить под березу, как Ярик. Но Ильи не было. Рядом лестница – на ней еще весной дурашливые птицы свили ненадежное гнездо, теперь опустевшее. Каждый раз, почуяв опасность, мама-птица не нападала, а пыталась увести человека от гнезда – за собой. Выросли, улетели – даже на шаткой лестнице кто-то может быть счастлив.
Тома осмотрелась: вещей Ильи не было – большого, черного рюкзака, сумки с оборудованием. Не было проводов, удивительного маленького телефона, который здесь нигде не ловил, но Илья носил его всюду с собой. Не было ботинок и куртки. Мертвый муж все вещи оставил – будто и не уходил. А живой даже свой запах унес куда-то.
Тома обошла дом еще несколько раз – наверно, спрятался, чтобы испугать. С пачкой соды пошла оттирать подкову – по дороге осмотрела на всякий случай малиновые кусты. Встала у туалета, у подковы загадала желание, что Илья сидит внутри, случайно закрылся снаружи…
Открыла дверь, глядя внутрь: на черную, круглую дыру.
– Поматросил и бросил, – буркнула в голове бабка злую правду. – Потому что никудышневая. Ни один настоящий мужик бабу с прицепом брать не станет.
Тома хлопнула дверью, выдохнула с неожиданным хрипом. Сняла подкову, куда лучше можно оттереть ее дома. Положила в тазик, вдруг захотелось заглянуть к Пирожку в комнату. Но не стала: что-то разворачивалось в животе, растягивалось, множило яд – такой яд выходит со словами. Пирожок не должен видеть, когда мама слабая и ядовитая.
Бабка в голове продолжала поскрипывать, становилась громче, проверяя связь, – как в жизни, сама почти глухая, но всегда хотела, чтоб каждое ее слово слышали.
– Цыц, – бессмысленно буркнула Тома. Налила воды в стакан – руки дрожали.
Вернулась в спальню, снова легла в кровать: на ногах тапочки – бабка возмущенно вздохнула.
– Я сама тут убираю, стираю, сама и пачкать могу, – сказала так неуверенно, что не проронила, а выронила.
Откашлялась Катя.
– Ну конечно, ты никому не нужна, а заменить тебя можно на раз. – Она сидела за большим столом, повернувшись узкой спиной-крючком, и решала кроссворды. – В городочке твое место. Ты ж знаешь, что я всегда правая, потому что старше. Выбираешь прыгать, а потом ерепенишься. Лучше боль тупая, чем острая: к тупой привыкнешь, а острая всегда ранит насквозь.
Тома лежала, рассматривала пузыри краски на потолке – не моргая, не двигаясь. Глаза у Томы сухие – голубое застиранное полотенце, высохшее на ветру. Неужели просто взял и ушел? Бросил молча, потому что совсем ничего в ней нет ценного, важного? Неужели это так легко? Смотрела, трогала, старалась, а теперь никого нет и не будет? Говорил ей: добрая, добрая Тома. Снова по тем же граблям: добрый все отдаст, а взамен ему – ничего, потому что на самом деле ничего не просили.
