Читаем Крууга онлайн бесплатно
Ярик подошел снова к маме, больше всего ему хотелось ее пожалеть. Лицо у нее было как обычно, только чуть прозрачнее. Глаза стеклянные – стали еще красивее, волосы с одной стороны рассыпались, как если бы она собрала прическу, а потом легла днем подремать. Одной сережки в ухе не было – Ярик знал, что сережка постоянно отстегивалась, и мама часто держала пальцы у мочки. Сколько лет отлавливала ее почти на лету.
– Почему? Ты знаешь почему? – Мама наклонила к Ярику лицо, заглянула в глаза ему как-то не по-взрослому. – Может, он тебе что-то сказал?
Ярик мог бы рассказать про черного комара – калму, но мама всегда злилась, когда он об этом говорил. Да и калма в деревне кусает многих. Или о пустоте можно рассказать, но ее никак не обозначить, никак не назвать. Или о тете Оле, о ружье – но об этом нельзя было говорить. Мысли рождались, как круги на воде, но сразу же исчезали. Помочь, маме надо помочь, как это сделать?
– Сережка потерялась, – Ярик всмотрелся в мамины стеклянные глаза. – Надо искать. Я найду.
Мама сняла оставшуюся сережку, положила ее на стол камушком вниз. Неправильно сказал, не то.
Ярик ушел в свою комнату и достал какую-то книгу. Мама на кухне сказала, что ей нужно позвонить сестре, тете Кате. Люди за стеной скрипели полом. Ярик услышал, что пришел кашляющий сосед Игнат из соседней деревни и уводил теперь лошадь Марфу куда-то. Тёмка выл вместе с плакальщицами, они заругались, попросили забрать и Тёмку тоже. Ярик выглянул в окно: Игнат шел скособенившись, на прямых ногах, и забирал всех любимых животных.
Потом он водил глазами по строчкам книги и слушал растревоженный дом. Надо поискать сережку, но искать невозможно – слишком много людей. Старушки говорили хором длинные, сложные фразы, а потом вдруг затихли.
Ярик выглянул: сидя на ступеньках, по-девчачьи плакала тетя Оля. В тишине пришла Ирма и сказала, что проведет здесь всю ночь.
Ирма подошла к Ярику, заглянула молча в его лицо. Ярик подумал, что впервые ее не боится, потому что внутри сгущалось туманное облако, не оставляя свободного места для страха. Он смотрел Ирме в глаза: лицо, может, и страшное, но глаза теплые, грустные. Ничего говорить Ирма не стала.
Вернулась мама – заглянула в комнату, сказала, что через несколько дней приедет тетя Катя. Ярик удивился: он никогда не видел мамину сестру.
Люди разговаривали. Цела ли голова? Лучше не надо смотреть, голова плохая. Врач уже был и сделал хорошо. Комнату наверху надо домыть, еще много работы.
– Вам одежду нужно для него принести? – спросила мама за стенкой.
– Так в смертное одеваем, мы за вечер и пошьем, родные смертное ведь не шьют – на одежде не надо слез, – у Ирмы уверенный голос директора школы. – Для покойника одежда шьется иглою вперед, ты так сразу, не зная, не сделаешь… Покойника надо похоронить по традициям, у него наша кровь.
– Не надо только говорить это слово – «покойник», – снова мамин голос.
Кто-то двинул стулом, громко налил в чашку чай. Забренчала ложечка.
– Только «покойник» и надо говорить, а лучше уж никак не говорить: ни имени не надо, ничего – не тревожь. Я уж сама слова наплету, как надо. Послушай, Тома, по ночам потом шесть недель жги огонь, чтобы душа гуляла по дому и все видела. Еду на ночь оставляй, постель стели. Три дня его тело будет у тебя в доме лежать, пусть душа от него мирно отвыкнет. Все будут приходить – целовать, вот пускай целуют. На том свете спросят, сколько целовали, – хорошо, если унесет много поцелуев. Надо туда весть передать, чтобы позвали оттуда встретить. Черные слепые псы лают, когда идут на тот свет, как если мимо двора чужаки идут, так вот, если хорошо причитывать, то не лают… Как сплетем слова – можно по имени будет снова называть. Сделай, как говорю… станет легче.
Пришли еще какие-то люди, зашелестели бумагами.
– Чаю? – вежливо спросила мама, как всегда говорила гостям.
– Нет, спасибо.
– Все остальное мы сделаем сами – здесь, я Петюне уже сказала, а родные души сделают для него – там, – снова Ирма. – А ты за сыном следи. Ему на похоронах быть не положено…
На пол упала то ли бутылка, то ли еще что-то стеклянное и пустое. Упала и покатилась, далеко-далеко, будто дом наклонили.
– Потом соберем стол и для живых, и для мертвых, напишем списки, кого звать. Умершим откроем окна и постелим белое полотенце – по нему зайдут, через дверь неудобно, один конец к скамье, другой – на улицу… Почему ты совсем не плачешь? А сын твой почему не плачет?
– Не могу плакать. Никогда не умела.
– Зря. Слезы, как река ведь, поднимет лодку с пустой земли, отнесет к новым берегам.
Ирма скрипнула дверью и прошла, видимо, в комнату к другим старухам. Снова зашелестели бумажками, кто-то звучно чихнул. Мама сказала что-то тише простой речи – Ярик не понял ни слова.
– Если видим, что несчастная женщина не выговаривает горе плачем, надо помогать, – сказала Ирма. – Наша помощь такая.
Казалось, что это теперь их мир, раз они все о нем знают.
– Жил он так косо, девочки, так хоть схороним добротно, – сказал еще кто-то.
