Читаем Крууга онлайн бесплатно
Зимние дни отмечал в календаре, вычеркивая их красным фломастером, – перереза́л цифрам узкое горлышко. Убивал время: ждал весны, ждал письма, ждал прихода чего-то другого. Пока от Женьки ничего не было – готовил черновики. Удивительно писать кому-то: можно минуту растянуть на страницу, а годы сжать до слова.
Писал и такие письма, которые нельзя отправлять, о том, что никому и никогда не сказал бы. Может, потом прочитать их вместе? Написав за себя, писал и за Женьку тоже. В мечтах изучил ее так хорошо, что мог угадать каждое слово.
В голове пачками собирались ее ответы, выстраивались разговоры – незаметно бормотал их вслух, соединял друг с другом, как вагоны поездов дальнего следования. Поезда тащились туда-сюда по гладкому льду, набирали пассажиров и багаж, удлинялись, закручивались спиралью.
Иногда на путях вырастала гигантская ладонь – поезд прятался от нее в подземный тоннель и тревожно гудел. Мама подходила и целовала в лоб, измеряя губами температуру.
Вот он спросит: как дела, старушка? И Женька засмеется, потому что это смешно звучит – старушка: ну какая она старушка? Лучше назвать по имени – это сразу же очень серьезно, без сю-сю. Как он вообще может ее называть? А она его? Как угодно, только не Пирожок, – но, если она очень захочет, – котенок или зайчик. Нет, какая же гадость – уж лучше все-таки по имени.
Ярик вышел из дома и снова провел пальцем по ледяному дну почтового ящика. Мимо прошли счастливые вышивальщицы. В обратную сторону – рыба́чки. Деревня становилась девчачьей. Почему?
После каникул в школе хоть и починили отопление, но все равно было холодно. Вахтер сидел, спрятав ноги в огромном шерстяном сапоге, связанном его женой. Читал под включенной лампой то ли молитвенник, то ли сборник рецептов, шевелил губами. Одной рукой держал книгу, другую грел у тела. Ждал, наверно, когда всех детей посадят в автобус и увезут, – он сможет тогда вздремнуть, уложив на стол голову.
Отовсюду сквозило. Мимо прошла учительница, на ее спине – листочек с неприличным рисунком. Не смешно. Бубнило радио. Ярик задумался, сможет ли вахтер так скрутиться, чтобы целиком спрятаться в сапоге.
Автобус не приезжал – скорее всего, застрял где-то, а может, сломался. Радио зашипело – колбаса на плите, в животе затянуло от голода – как хочется колбасы. Пару раз вахтер клюнул носом, и Ярик, глядя на него, тоже вздрогнул. Тело вспомнило ощущение, когда в сон сваливаешься, будто поскользнувшись на глинистом берегу.
Вахтер мешал думать. Ярик, натянув шапку-шлем, вышел на улицу и сразу же зажмурился от солнца. На первом этаже в школе окон не прорубили – там было всегда темно и пахло, как в старом шкафу.
Дети разбрелись по лесу за зданием школы: ходили просто так, аукали, толкались, смеялись, грелись игрой в снежки, перекидывались шапками тех, кто не мог за себя постоять. Отвлекали от мыслей.
Дальше по тропинке – снова школьники, еще и старшие: Гудрон и правда обнимал Урсулу, а в небо от них тянулся сигаретный дым, перемешиваясь с солнечным светом. Урсула сняла шапку и выпустила длинные волосы цвета солнца и снега, открыла рот, высунула язык – ловила снежинки. Рядом на ветке – равнодушные снегири.
Ярик пошел в другую сторону: под таким солнцем в лесу можно встретить лешего – отец говорил, что им тоже нужны витамины. Водятся ли лешие у школы, или им слишком громко? Ярик покрутился на месте, потом удивленно замер: на дальней сосне сидел Еся и, свесив ноги с ветки, ковырялся в скворечнике.
Ярик резко развернулся к школе: вон ее голубое окошко в треугольной деревянной крыше. Сосульки над окнами такие длинные и острые, что образуют ледяную решетку. Но школа ближе не становилась, шагала на той же скорости, что и Ярик.
– Эй! – хрипло крикнул Еся. – Блин, стой! Ты! Стой! Кулебяка!
Захотелось бежать, Ярик дернулся, но все-таки остановился. Еся спрыгнул с дерева, вышел на тропинку и поднял красные замерзшие руки к таким же красным замерзшим ушам.
Рядом громко каркнула ворона – Ярик проглотил солоноватую слюну и зажмурился: каркают к беде.
– Я ничего не видел! – сказал Ярик на всякий случай.
Как показать бесстрашие? Надо плюнуть, но уже проглотил все, что было, или сесть на корточки, а может, как-то по-особенному свистнуть, но в голове не получалось выловить нужное.
А что сделает Еся? Скажет-размажет. Скажет что-то такое, что никогда не удастся забыть.
– Я тебе, сисян, ничего не сделаю, – Еся подошел ближе и встал, опустив наконец руки. От него шла неясная волна, опасная, обжигающая. Еся посмотрел почти так же, как смотрел отец, сверху вниз из-под невидимой шляпы. – Ты только не болтай. Сухонос словит, что я кайфожоров кормлю, – убьет и тебя, и меня, понял?
Ярик кивнул. Еся подошел еще ближе – пахну́ло затхлым погребом. На ногах у Еси старые кроссовки – в таких же он ходил и летом тоже. На одном из них шнурки развязаны и перемазаны кровью.
