Читаем Крууга онлайн бесплатно
В комнатах старух всегда пахло кошачьей шерсткой, осенними листьями и нагретой пылью. Скорой смертью: старухи умирали – знания умирали вместе с ними, неясно было, встал ли кто им на плечи.
Родители Урсулы – пьянчужки, их дом, как вывернутый старый свитер, – швами наружу, покосившейся крышей к небу. Куст малины прятал дыры в заборе, и ягоды перезрели.
Урсула наблюдала, отслеживала, как птицы воруют паклю из бревен, – в доме становится все холоднее. Бесхвостая кошка то уходила, то возвращалась: сидела на заборе, на подоконнике, щурилась. Такие же кошки – в каждом третьем окне, почти на каждом заборе. Иногда округляют глаза, смотрят в пустоту: и что только видят?
Вот день, а вот ночь, тикали деревянные дедовы часы, озеро просило прикоснуться к воде рукою – погладить. Родители работали, ездили в Медвежьегорск вахтовать: неделя через неделю, по кругу.
Но в озере живут сказки, в птицах путешествуют человеческие души: в чайке – душа моряка, в пуночке – невинная душа ребенка. За спиной стоит ангел-хранитель, с неба поглядывает христианский Бог, земля держит ноги. Не может быть одиноко, если знать об этом.
Урсула жила без страха: не боялась чащи, даже видела там медведя и улыбалась его неуклюжим лапам и круглым ушам. Кто-то рассказывал, что если с него содрать шкуру, то медведь похож на человека – значит, что тоже свой.
Не боялась возвращаться поздно: в кармане спрятана заточка, завернутая в розовый носовой платочек, чтобы не разрезать единственное платье. Ведь Урсула – красавица: светлые волосы, кукольное лицо, глаза цвета вытертой джинсы. Несколько раз из-за нее дрались пацаны в школе, били друг другу носы и зубы.
Урсула не боялась даже конца света: многие говорили о нем, начитавшись дурацких журналов, глядя на то, как пустеет деревня. Но если уходят, то всегда возвращаются: не одни, так другие, не люди, так звери.
Урсула не боялась войны, потому что легким казалось, если что, переждать или договориться. Не боялась дядьку из администрации, хотя он околачивался у ее забора, – может, надо сказать Гудрону, он защищал ее лучше всех.
Не боялась потерять родителей: если они уходили из дома в выходную неделю, то спали у журавля-колодца. Не боялась Бога: раз он вечен, то уже простил таких, как она.
Не боялась будущего, потому что жизнь раскручивалась, как клубок, и внутри не было ничего неожиданного. Раскрутил – так закрути заново: вот как жила Урсула.
Окна спальни Урсулы выходили на Сегозеро. Полная луна, отраженная в водной глади, к осени стала ослепляюще яркой. Не помогали шторы, одеяло, плотные колготки, намотанные на глаза. Лунный свет, просочившийся в уши, менял громкость привычных звуков. То часы тикали громче, то слишком тихо храпел отец.
От луны наутро болели глаза, раскалывалась голова и хотелось пить чистую воду. Когда луна убывала – легчало, но каждый раз она возвращалась к кругу. Урсула поджидала луну, как врага: сказать бы Гудрону, но от того, кто приносит настоящую боль, он не мог бы ее защитить.
Можно поехать к врачу в Медвежьегорск, но из деревни ездили к нему лишь когда оставался один шаг до смерти. С лунной головной болью Урсула пришла к местной знахарке, которая лечила травами. Пожаловалась на луну так, словно именно та была во всем виновата: раньше была хорошей, теперь стала плохой.
Знахарка слушала с поджатыми губами, и было понятно, о чем она думает. Разузнала, не беременна ли Урсула, а после сказала, что на все есть причина: у Урсулы плохая наследственность, и ей нельзя больше пить алкоголь.
– Луна не виновата, – добавила знахарка.
Урсула пошла дальше: добрая соседка Тома сказала, что у Урсулы – плохая мама, пьяница и прошмандовка, но любая беда и печаль лечатся хорошей работой.
Что-то сказала и сама мама, размешивая в водке варенье: кажется, что по утрам у нее бывало так же, как у Урсулы.
Ну и ладно. Урсула пожала худыми плечами и закрылась в комнате: она не считала себя тем человеком, которого надо жалеть. Работать – значит, работать, не пить – так, значит, не пить.
От заваренных трав стало легче, но потом снова пришло полнолуние. Урсула крутилась в кровати и рассматривала подсвеченный луной контур стула. Сваленная на нем одежда напоминала утопленницу или злую русалку. Мысли прятались, мерцая, в тумане цвета застиранной простыни.
«Мысли вахтуют, как мама с папой», – подумала Урсула и нырнула за мыслями в темноту. Опустилась на дно, по которому бродили чудовища. Река под рекой, мир между мирами, но совсем не такой, как рассказывала Ирма.
Таких чудовищ не встретишь в добрых лесах – рогатые головы выглядывали поверх шапок деревьев. Чудовища Урсулу не тронули, лишь показали свои неземные тела, блестящий след слизи.
Они понимали: человеку достаточно знать, что они существуют, чтобы в жизни все стало иначе. Человеку достаточно знать, что он теперь не такой, как другие. Человеку достаточно знать, что в своем теле он больше не дома.
Под лунным светом Урсула налила воды и не смогла узнать ее вкуса. На вид вода была привычно прозрачной, но пахла чужим дыханием. Так стало страшно.
