Читаем Крууга онлайн бесплатно
– Пойду догоню – поспрашиваю… – сделала несколько шагов вперед, ковырнула носком кроссовки голыш – вытащила его из земли наружу. После исчезла в солнечном свечении: оно отражалось в воде, растекалось по зелени. Деревня становилась от этого ненастоящей – прозрачной и дальней.
Ярик выждал какое-то время и пошел в сторону дома. Проходя мимо голыша, вернул его обратно в ямку.
По несколько раз в день – на завтраки, обеды и ужины, – к маме приходил Илья и всегда с фотоаппаратом. Фотоаппарат был как собака-ищейка с длинным любопытным носом, выслеживающая, вынюхивающая, что к чему, жаждущая свежей крови.
Когда Илья заходил в дом, улыбался Ярику крысиной линией рта – Ярик сразу же убегал. Залезал на дерево, приставал к читающему Сливе, раскачивался на самых опасных качелях, еще чуть-чуть – оторвутся.
Илья не был похож на туриста, не был похож на историка – он был прочего неизвестного сорта. Фотографировал то маму, то ее парикмахерскую, то дом, то огород. Мусолил, что для какой-то выставки, – всегда со спокойным, раздражающим видом. Хотя у него в рюкзаке и правда были журналы с фотографиями женщин – крепких, тяжелых, сильных. Обыкновенных – таких, как всегда.
Мама улыбалась, они обсуждали с ним этих женщин и сами садились друг к другу все ближе.
Говорили о маминой тяжелой судьбе: точнее, мама рассказывала о ней спокойно, а Илья удивлялся. И каждый раз добавлял, что делает о женщинах в деревне большой проект, чтобы выставить в московском музее и, наверно, прославиться. Заинтересовался и рыбачками, и «Сегозерской иголочкой».
Снимал и то, как в одно утро к дому Еси приехал Сухонос и соцслужба из Петрозаводска. Все побежали смотреть и выстроились рядами. Ярик тоже смотрел и не мог понять, почему все по отдельности добрые, а когда вместе – злые?
Сухонос резко открыл дверь, а Еся выпрыгнул в открытое окно, побежал в лес на такой скорости, что видно было только рыжее размазанное пятно. Родителей Еси забрали – с визгами, криками, оставили в доме одну только бабушку. Сухонос пообещал, что найдет Есю самостоятельно, а соцслужба потом обо всем позаботится.
Илья фотографировал, бабушка Еси стояла в задумчивости – она все меньше понимала, что происходит. Вдалеке виднелась черная фигура Ирмы, но она ничего не делала, стояла просто так.
Обручальное кольцо мама спрятала в шкатулку из рассохшейся бересты. Ярик как-то вечером открыл шкатулку и увидел в ней одну сережку и два кольца. От этого стало еще страшнее: будто и отец умер, и в маме теперь что-то умерло, раз эти кольца лежат вот так вместе.
Из привычной жизни вынули дом: хотелось идти куда угодно, только не домой. Ярик уходил в лес, катался на изумрудном «Аисте»: в то место, где все еще стоял шалаш, который строили когда-то с отцом. Место скрытое, никто просто так не найдет: внутри как в космическом корабле. Ярик сидел в нем без дела, наблюдая за насекомыми и движением неба. Если Илья будет жить с ними, то Ярик переедет в шалаш – навсегда.
По несколько раз в день Ярик подходил к дому Женьки и смотрел на черные бревна, почти уже незаметные в колючих зарослях. Хотелось лечь прямо у ее дома на бок, под щеку положить ладонь или камушек. Накрыться лопухом, пакетом, старой клеенкой с садового столика – ждать. Дождаться, пока Женька вернется и уже никогда никуда не уедет. Дождаться, когда Илья уедет и уже никогда не вернется.
В привычной жизни без дома проявилось отверстие, разъехался ненадежный шов. Наверное, его можно было бы зашить словами, но казалось, что нужные слова могут быть только у Женьки, а своими дыру не заделать.
Ярик ждал и прятался, но как будто лишь для того, чтобы кто-нибудь его нашел, как в прятках. Думал, что, может, и отец не хотел умирать? Может, хотел, чтоб спасли, нашли, открыли дверь, когда он направил в себя черное дуло. А они опоздали, не поняли.
К маме приходила соседка Глафира, и дома Ярик подслушивал, как мама по-девчачьи хвастается: Илюша видит мою красоту. Сама гладила, набирала в рот воды и прыскала на одежду. Глафира смеялась, на груди у нее спал толстый младенец с голой, некрасивой попой. Мама говорила: может, получится уехать в город? Проводила утюгом – вжих, вжих. Теперь есть связи, а здесь все какое-то не такое, плохое место. Вжих, вжих. Глафира смеялась еще больше – от ее смеха младенец просыпался и начинал голосить.
– Так никогда и не остановишься! – смеялась Глафира, а младенец плакал.
С дождем исчез Славик, разъехались последние туристы, деревня из разноцветной превратилась в угрюмую. У себя на крыльце, завернувшись в красное одеяло, сидела страшная Ирма и слепо изучала дорогу.
Мама сказала, что Ирма всегда страдала глазами, а сейчас стала слепнуть совсем. Вороны на ее крыше каркали, Ирма перестукивалась с ними клюкой. Ярик задумался: можно ли оплакивать из ослепших глаз? А может, потому и ослепла, что много плакала?
