Читаем Крууга онлайн бесплатно
Мать Катю за попрошайничество лупила, а Тома, прислушиваясь, сгорала по чуть-чуть от жалости и того, что, значит, не справилась. Уберечь Катю не получалось ни от жестокой улицы, ни от жестокого наказания – всюду мимо. Уже в средней школе Катя ответила: обгрызанными, едва заметными ноготками расцарапала матери лицо и руки, а бабкину дверь заколотила гвоздями.
В городочке нельзя было плакать открыто, люди здесь плакали, спрятавшись в церкви. Церковь стояла за самым дальним заводом – маленькая, покрытая копотью. Тома копила слезы неделями и выпускала их в самом темном церковном углу. Со старых икон на людей смотрели внимательно, а слезам всегда нужно, чтобы их кто-то видел. Под потолком, в радости, красные серафимы – после слез Тома улыбалась им и возвращалась домой.
К окончанию школы Тома совсем перестала справляться: когда мать и бабка ложились спать, Катя выбиралась на улицу. По морщинистой дороге шла все к тому же желтому автобусу № 1: и на остановке, и в автобусе сидели мужички, опустевшие к ночи после рабочей смены. Катя смотрела на них тем же голодным взглядом, выжигала искру в их пыльных мозгах и вылавливала одного – для развлечений.
Они пили на лавочке у табачного ларька, а после елозили в траве под рваной тенью деревьев. Возвращаясь наутро, Катя шептала об этом Томе на ушко и показывала исцарапанную спину. В волосах у Кати было так много пыли, что она казалась седой.
Но в городочке все появлялось по плану и во всех жителях была особенная польза. В Кате польза тоже присутствовала: она носила в себе все грехи. Каждый заглядывал в Катю и видел то, чего очень боялся.
Первой в доме просыпалась бабка: измаявшись бессонницей, она громко кашляла и кряхтела. Раскрывала все шторы и шла проверять Катину кровать. Если Кати не было – бабка начинала охать, а все подхватывали, включая заспанную Тому. Вся семья жаловалась на то, какой уродилась Катя: бестолковой, своенравной, дикой. В кого же она такая, в кого?
Только шляется где-то: не учится и не работает, днем не выгонишь из дома, ночью не загонишь. Сопьется потом, как отец, дочь рыбака – рыбачка.
– Что я лежу, что вы ходите – нет никакой разницы, – Катя переворачивала карандаш и остатком ластика стирала ответы в кроссворде.
Стерев, заполняла заново, пока Тома гремела посудой, чтобы не слышать ни слова. Терла, терла ржавую сковороду: Катя злила, пугала, мучила, но в ее безразличии ютилась сила. Катя охотилась, как зверек, обмазывалась пылью земли для защиты. Тома покрывалась пылью бессмысленного времени, а существовала лишь потому, что другие люди были ею довольны.
Догремев посудой, Тома ложилась на кровать и от усталости не могла пошевелить даже пальцем. До церкви нет сил идти, глаза – пустые русла, изголодавшиеся по воде. Как-то Тома закрыла глаза – увидела широкую сильную воду. Взлетела: поднимаясь над чужим городом, лениво сосчитала человечьи шапки. Потом – вдоль воды и над полем, щекоча живот кончиками травинок. Касаясь ладонью овечьих спин, собачьих затылков, легкая, как пушок одуванчика. В горы: на вершинах буйно цвели свободные фиалки, вырвавшиеся из домашних горшков.
Очнувшись, Тома перебрала отцовские подстаканники, протерла ласково тряпочкой и разложила на солнце.
– Школу закончила, молодец, а дальше что? – Мать села рядом, положив ногу на ногу, и рассматривала Томино удовольствие.
– Стричь буду.
– А на завод?
– Не хочу.
– Понятно, – тихо сказала мать. – Никакой он тебе не отец. Катя от отца родилась, а ты – нет. Он на второй раз уже был негодный.
– Надо же, а кто мой отец? – спросила Тома, засмотревшись почему-то в зеркало.
– А никто. Непорочное зачатие. Или почкование: от женщины – к женщине.
– Понятно, – Тома сняла постельное белье с сушилки, понесла его гладить, а к филиграни так больше и не вернулась.
Запомнила отражение навсегда: тело у нее человечье – крепкое, здоровое, а глаза коровьи. На своем же пододеяльнике прожгла дырку размером с копыто.
На бабкин день рождения 1 мая мать открыла все окна. Приехали подруги бабки, принесли дорогое печенье в жестяной банке и букет ландышей. Ландыши поставили в вазу: комната запахла весенним лесом, нагретой солнцем смолой. Одна из подруг вытащила из клетчатой сумки аккордеон, положила его на Томино место, за стол.
– Посидит пока тут, отдохнет, родимый.
Разлили первые рюмки – в шутку налили и аккордеону.
– И телевизору налейте! – засмеялся кто-то.
Сама Тома села на подоконник и стала разглядывать горизонт. На закате он был шершаво-рыжего цвета, заводы повзрослели вместе с Томой, стали шире и выше. В шерстяном небе светилась крохотная дырочка: если много работать – можно выскочить в нее и родиться заново. Тома посмотрела вниз: или забраться повыше и прыгнуть. Вдруг в следующей жизни повезет куда больше, и она родится не почкованием, а от бескрайнего озера.
За спиной выдохнул аккордеон, одна из подруг тихонько запела песню – сначала нужно размяться.
– Тома, ну ты не свались-ка, пугало! – крикнула бабка. – Чего на окне сидеть?
