Читаем Крууга онлайн бесплатно
– Там вещи! – хрипнул Ярик.
– Какие вещи?! Нет больше никаких вещей! Пожарные едут! Там только те должны быть, от кого польза! От тебя нет пользы!
Ярик выгнулся к горящему дому – и как будто от его взгляда с грохотом рухнула крыша, и кто-то закричал, и заплакал, и завыла собака, и в небе что-то хрустнуло – как если разорвать гигантскую ткань.
Вырвавшись, Ярик побежал снова, но там, где было больше всего людей, резко остановился. Все вокруг расплывалось от слез, от жара, и все уже было бессмысленно. Нечего было спасать, уже нечего.
– Не справились, – мимо пробежал Еся – все лицо у него измазано сажей, а куртки совсем никакой не было. – Я бился, я сделал что мог! А ты что сделал?
Где-то впереди мелькнула мамина фигура, и Ярик сразу же развернулся. Ноги казались прямыми, сделанными из дерева, вот-вот загорятся тоже. Еся побежал вперед – к огню, Ярик хотел бежать за ним, а потом снова посмотрел на маму. Она сразу же развернулась и стала всматриваться в темноту.
На прямых ногах Ярик вернулся домой: вытащил запасной ключик из-под коврика на крыльце и, открыв дверь дома, хлопнул ею со всей дури. Лег на прохладный пол, под медовый остывающий свет.
Потом снова поднялся к отцу: огненная курица, нахохлившись, уселась на мертвый насест. Ярик смотрел на нее, пока снаружи не скрипнула ступенька, не затопала мама, отряхивая ноги от снега. Тело привычно дернулось, чтобы открыть дверь первым, но так и застыло.
Ярик спустился медленно, мама подошла к нему молча: пахнущая дымом и потом. Говорить ничего не стала, просто показала Ярику на кровать. Ходила по дому, лила воду, скрипела дверцей шкафа, переодевалась.
Ярик сидел на краешке кровати и чувствовал, что умирает теперь за ненадобностью. Голоса на улице не стихали, слышно было пожарную сирену. Все были заняты делом, а тем, кто без дела, можно не существовать.
– К дому не подберешься, – сказала мама. – Но на другие дома не ушло. Пётр Александрович среагировал. А то к утру бы только приехали…
Она села с Яриком рядом.
– Ну пустой дом был, пустой, не так страшно.
Мама обняла его, прижала к себе – укутала в руки, стала едва ощутимо укачивать.
Белая скатерть, потерянный смятый фантик, коврик-резинка, ступенька лестницы, садовые цветы-колокольчики в высокой хрустальной вазе. Конечно, дом не был пустым – там хранились лучшие воспоминания. Дом напоминал, что не бессмысленно ждать.
– Это Гудрон, – сипло сказал Ярик. – Гудрон. Сухонос.
– Раскачали лодку, вот и захлебнулись… – шепнула мама. – Если бьют, то всегда за что-то. Невиноватых не бьют. Лучше не лезть, жить спокойно, тихо… А друзей и других можно найти. Гудрон не такой и плохой, ну мало ли, с лицом не свезло, Урсулка вон какая красивая с ним ходит…
– Урсула – ведьма…
– С мамкой ей не повезло просто, пьяница мамка-то, никудышная… А ты спи, мамина любовь тебя сбережет, от всего защитит.
Мама гладила Ярика по голове и укачивала – ее рука была мягкой, будто покрытой перьями. Она говорила что-то, чего Ярик уже не мог понять. По телу разлилось тепло, непонятно было, утро сейчас или ночь, все сгорело, перемешалось, рассыпалось.
Урсула жила без страха, ведь все у нее было так же, как у других. Из окна видно Сегозеро и высокие, до головокружения, сосны. Соседи работали, иногда на своей земле, чаще на чужой, ведь на чужой куда больше платили.
Люди рождались и умирали, болели и выздоравливали, топали дети, ковыляли старухи. Доживали прошлое время плакальщицы, причитали: то на свадьбах, то на похоронах.
Самая старая в Сегозерье – Ирма, а значит, и самая главная, Урсула знала это наверняка. Ирма курила трубку, сидя в облаке дыма, а Урсула расспрашивала ее о том, как устроен мир. Душа сама выбирает, в каком теле родиться, прячется в животе, прислушивается. Сверху, в голове, мысли – мелкие злые волны, а в животе – важное, водная глубина.
Ирма рассказала, что стоит на плечах одной старухи, а та стоит на плечах другой, и так дальше вниз – не сосчитать. Что видела их во сне, под ее ногами старухи умершие, а на ее плечах пока еще никого нет. На ее плечах только вышитый птицами красный платок, где нет ни одной свободной линии, все связаны, прошиты друг с другом, словно подземная грибница.
Ирма рассказывала детям сказки, сидя за круглым столом, по утрам – счастливые сказки, а ночью – страшные. Не знала, чем сказка кончится, когда начинала рассказывать.
Объясняла Урсуле: для хорошей сказки ты стоишь одной ногой здесь, а другой ногой – где-то там, в лесу под землей, в реке под рекой. Ангел-хранитель держит за руку, чтобы не завалиться. Если завалишься – не будет сказки: там обитает история, здесь ее слушают, переносят чутко, слово за слово. Сказку нельзя записать, она должна постоянно дышать и меняться. Важны не слова, а кто говорит и кто слушает. Слово крепится к слову паутинкой-ниточкой, грубые руки не вытянут – разорвут.
К старухам приезжали туристы, Урсула любила их нюхать: от туристов пахло цветами и специями. Туристы перебивали привычные запахи так же, как разрывают долгую фразу.
