Читаем Крууга онлайн бесплатно
Тома заткнула уши, зажмурилась. Потом схватила себя за живот. Живот был большой и круглый. Голоса не из головы – из живота: наверное, и память вся в животе – там же, где заводские трубы. Крутится, вертится, а переварить невозможно. Не заслужила любовь, не сумела. А как иначе, если не заслуживать? Можно ли любовь не уметь?
– Всхуднуть бы, кстати, – добавила мать, по-детски выглядывая из-за занавески. – Муж твой убился потому, что ты себя запустила.
– Ярик в нее такой – была бы худой, и сын бы худым был. Катя была б его мамою – был бы худым и сильным. О чем думала, когда рожала? Потом хотя б не раскармливала, как хряка…
Тома лежала и гладила живот, укачивала саму себя. От поглаживания голоса в голове становились тише. Теперь принять, не спорить – всегда замолкают, хоть и ненадолго. Катя встала из-за стола, взглянула так, что Тома сжалась. Сейчас рубанет словом.
– Ушел Илья и никогда не вернется.
– Нет. – Тома замотала головой. – Думаю, в «Гудок» пошел.
– «Гудок» не работает. Он тебя бросил, потому что ничего с тобой и не хотел!
– Вот он увидит, что не работает магазин, и вернется.
– Не вернется!
– Фотографирует. Ходит и фотографирует!
– Да сколько же можно, Тома? – Катя хлопнула кулаком по столу – кроссворд подпрыгнул, покатился и упал карандаш. – Помнишь, как в окно лезла? Как в церкви плакала? Как цветы нюхала? Где они, твои фиалки, где? Увяли, теперь – перегной!
Тома резко перевернулась на другой бок.
– Почему ничего не можешь? – снова Катя.
– Могу, могу.
– Не можешь! Тебя бабка пугалом называет, а ты и не споришь.
– Ну и что! Чего с вами спорить-то? Бабка мертвая уже, она всех переспорит, да и глухая, не слышит ответы! Бабка глухая, ты злая, мамку жалко всегда – не могу с вами!
– Я не злая, а правдивая!
– Злая!
– В пугале души нет, только задание у него: ворон пугать, так и у тебя.
– Есть у меня душа! Есть! Уйди, дура!
– И даже мозгов у пугала нет.
– Есть у меня мозги!
– И сердца нет.
– Есть сердце!
– Сама себе сердце сгрызла.
– Чего?!
– Закошмаришь себя, Тома, обратно не раскошмаришься! Не будет тебе ни фиалок, ни колокольчиков!
Тома вскочила и кинула тапочки со всей дури в стену – сразу оба. Катя бросила в ответ кроссвордом и потянулась за чайной чашкой. Любимый мамин сервиз – у Томы от ужаса захватило дыхание. Катя кинула чашку в сторону – беззвучно, а сама кивнула куда-то за Тому: смотри, мол.
Тома сердито обернулась и вздрогнула: за ее спиной – окно в городочек, но вместо заводских труб – кострище, а в кострище догорает пугало, уже черное, почти уголек.
– Масленица! – с хрипом крикнула Катя. – Давно пора!
Тома выбралась в окно, прошла вперед. Дым от пугала поднимался в небо, в дыму – кресты и люди, а в небе был тот, кого Тома запомнила навсегда. Старый Бог – лицо недовольное, в порезах и шрамах, теперь еще и какое-то выцветшее, опаленное. Бог вежливо улыбнулся Томе: над кострищем подобрал ножки в красных сапожках, чтобы не обжечься, – старенький, слабенький, как дед Осип. Протянул ей два кулака: выбирай, мол, в правом или в левом?
– Не хочу, не могу больше, не могу! – Тома схватилась за голову. – Я сама хочу, без кулачков! Все, что ни выберу, – все не то!
– А что тогда хочешь? – обиделся старый Бог. – Ты ж сама ничего и не знаешь. Вот я тебе и подсказываю.
– Освободиться!
– Ну и дура, – снова Катя. – Сама всех держишь, потому и несвободная. Боишься свободы-то. Я вот свободная!
– И уж больно умная! Никого я не держу!
– Держишь!
– Нет!
Тома хотела броситься на Катю с кулаками, но очнулась в комнате, в своей кровати: пузырчатый потолок, руки на большом животе.
– Все, нет больше сил, – тихо сказала Тома. – Делайте со мной что хотите! Проиграла! Сдаюсь… Сдаюсь, так будь что будет, не могу больше!
Повернулась на бок. Катя злая, но правдивая: свободной стать – это что ж, значит, самой не держать? Так пусть освобождаются – нет больше силы сдерживать. Заглянула в себя: Пирожок ведь томится все еще внутри, окаменевший от времени. Худенький, скрюченный и такой болезненный – а как же ей самой больно, когда он внутри! Думала, одиноко, так он оттуда ни поговорить не может, ни шевельнуться. И никак внутри без него, пустой огромный живот – только память в нем, заходи, кто захочет.
Быть может, у нее получится родить его снова, но не так, как до этого. Родить по-другому, для жизни: через дыхание, каждой порой кожи, через слюну и слезы. Родить так, чтобы без усилия и чтобы будь что будет. Вот он, Пирожок, уже подбирается к горлу комом: хочет выбраться вместе с рыданиями, хотя и самому так страшно.
Тома скрутилась в плаче, раскинула руки – ладони раскрыты. Пирожок вышел вместе со слезами, родился – Тома задышала свободнее, как если бы расширилось наконец тугое горло. А слезы текли, текли просто так – много, как много слез.
– А я говорила, – встряла Катя – как только она умела, не вовремя, без вопроса. – Ну какой он Пирожок? Пирожок – это когда внутри повидло или капуста рубленая, а у Ярика внутри – живая душа.
Тома хотела поспорить, вслух или про себя, но не стала. Было озеро, стало – река.
