Читаем Раскольники онлайн бесплатно
– Искупишь обязательно, – пробубнил Ртищев. – Дай только срок.
Алексей Михайлович повернул голову и сердито глянул на Ртищева. Федор крепко сомкнул губы и показал царю жестом, что больше не проронит ни слова.
– Ну и как там протопоп-то? – поинтересовался царь. – Не болеет, не смущает ли народ проповедями?
Хлыстов замотал головой.
– Здоров как бык Аввакум, государь, да и кого смущать-то ему? Сидит Аввакум один в своем срубе, а вокруг забор да караул наш стрелецкий.
Царь улыбнулся.
– Докладывал мне воевода Неелов, что острог новый поставили.
Царь привстал с табурета. Хлыстов насторожился. Вот она, минута, когда судьбинушка его горемычная решается. Яков зажмурил глаза, готовясь услышать страшное.
Царь выпрямился.
– На сей раз казнить я тебя не буду, стрелец, – спокойно изрек царь, – в кандалах в ссылку тоже не отправлю. Ты и так в своем Пустозерске как в ссылке.
Ртищев опять хихикнул, но тут же замолчал.
– Поедешь в свой Пустозерск, но позже. Скажешь всем: миловал государь. Ну а искупление вины твоей тебе обязательно будет. Как понадобишься, письмо воеводе пришлем, в нем и будет твое искупление.
Царь вышел из темницы.
– Ртищев, освободи стрельца! – услышал Хлыстов издали голос царя.
Яков ликовал.
– Ты не больно-то радуйся, – осадил его постельничий. – Искупление-то царское горче горечи оказаться может.
Но Хлыстов его уже не слышал. Полетели к небу молитвы Спасителю и Царице Небесной.
С Якова сняли кандалы и выставили из дворца наружу. Воздух был свеж и приятен. Хлыстов заметил, что, несмотря на зиму, в Москве было намного теплее, чем в Пустозерске, и это обманчивое тепло пробуждало его к жизни. Яков обернулся назад. Сзади стоял нарядный царский постельничий Федор Ртищев и довольно скалился.
– Смотри, Хлыстов, у самого царя в Коломенском дворце в гостях побывал, – сопроводил его с издевкой Ртищев. – А мог бы в Разбойном приказе до сего дня крыс кормить. Молись за здоровье государя.
Ртищев скривил морду и, развернувшись, медленно пошел к крыльцу. Яков обернулся. Хоть раз в жизни посмотреть на царев дворец, коли уж здесь очутился. Перед глазами простого стрельца предстал расписной сказочный терем. Коломенский дворец Алексея Михайловича Романова сверкал на солнце маковками и шатрами прижавшихся друг к другу крыш царевых домочадцев. К ним жались купола домашних церквей.
В самом центре фасада сверкало причудливой резьбой парадное крыльцо, через которое дворец посещали иноземные послы и иные важные гости. От кричащего всеми цветами радуги великолепия у Хлыстова открылся рот. Вернул Якова на грешную землю грозный окрик возницы на козлах крытой кареты. Хлыстов перекрестился и, повесив голову, побрел по дороге в сторону столицы.
Зима 1675 года выдалась не слишком морозной, но все-таки достаточно холодной, чтобы разрисовать белыми узорами маленькие слюдяные оконца в избах московских посадов. Иногда мороз все же набирал силу, и тогда посадские безжалостно топили печи домов, из труб которых в звенящее прозрачностью небо устремлялись белые нити.
Москва-река и Неглинная были настолько плотно скованы оковами льда, что по ним безбоязненно могли ехать сани с грузом. Наплавной деревянный мост напротив Всехсвятских ворот Белого города, соединявший обе части Замоскворечья, теперь был разобран за ненадобностью. Грузы зимой можно было перевозить по крепкому льду.
Рядом с наплавным мостом государь Алексей Михайлович задумал возвести новый каменный мост, дабы старый наплавной не мозолил своей архаичностью взоры гостей государства. Точнее сказать, новый каменный мост задумал возвести еще его отец, первый царь Михаил Федорович, но Бог не дал. Нынешний государь все же решил вернуться к задумке своего отца.
Деревянные бараки для мастеров и каторжан, свозящих на подводах к Москве-реке камень, поставили у башни Белого города, чтобы не так далеко ходить было. Обтесанные на каменоломнях камни для каменных острых быков, о которые будет весной биться идущий по реке лед, свозили на телегах под навесы на берегу. Каторжане, молча утирая рукавицами холодные сопли, выгружали каменные блоки с подвод, бросая кривые взгляды на караульных стрельцов, расхаживающих между прибывающими подводами.
Харч привозили прямо на место работ. Обставили это действо словно праздник. Для каторжан еда и вправду была праздником. Работа тяжелая, многие не выдерживали и умирали от недоедания или болезней. Подвода с кобылой, на упряжь которой были привязаны красные ленты и звенящие бубенчики, с веселым звоном подкатила по накатанной колее к навесам с уложенным за вахту камнем. С подводы спрыгнул довольный рыжебородый мужик в овчинном тулупе и бодро застучал колотушкой по деревянной уключине саней. Каторжане медленно отрывались от работы и, тяжело переступая по снегу, потянулись к подводе.
– Чего тянетесь, как дохлая кобыла? – заорал во все горло мужик с колотушкой. – Харч остынет.
Он резким движением начал откидывать сложенную на подводе овчину, обнажая дышащие горячим паром чугунки.
