Читаем Раскольники онлайн бесплатно

Аввакум хитро прищурился. Сейчас в лучах солнца десятник мог хорошо разглядеть лицо узника Пустозерского острога. Он и раньше видел его не раз. Удивляться и разглядывать там особо нечего было. Продолговатое худое лицо, но лоб широкий. Борода с усами каштанового цвета. Так бороду с усами все попы на Руси носили во все времена. Это латиняне безусые да безбородые. А русский поп обязан с бородой быть, хоть в приходе у себя, хоть в кандалах в царском остроге.

Но вот глаза Аввакума были чисто голубого цвета. Пронзительные глаза, да настолько, что иному прихожанину казалось, что в саму душу протопоп заглядывает. Смотрит и все из нее наружу вытаскивает и говорит:

– Вижу. Всего тебя, раб Божий, вижу, до последней косточки. Все твои помыслы греховные.

Десятнику Кирьяну такие откровения Аввакума не по душе были. Негоже другому человеку по чужой душе, как по собственной избе, шастать. Кирьян и на исповеди с причастием не слишком словоохотен был. И своим людям при острожном карауле строго-настрого велел с протопопом мятежным не разговаривать, тем более не слушать его проповеди, иначе сгинут, как Яков Хлыстов, и следа не сыщешь. Историю караульного стрельца Якова Хлыстова в Пустозерске люди хорошо помнили. Пошел на поводу у Аввакума стрелец и сгинул. А где сгинул, и не знал никто. Только воевода Иван Неелов знал, что забрали Хлыстова в Москву по велению самого покойного государя Алексея Михайловича, отца нынешнего царя. А что далее было, тут уж и сам воевода не ведал.

– Авдотья! – В слюдяное оконце избы тихо постучали.

Баба, что суетилась у печи, удивленно подняла голову. Стук в оконце повторился. Авдотья, обтерев руки о цветастый передник, отложила кочергу и вышла в сени. Дворовый пес Мамай заливался глухим лаем в сторону ворот.

Авдотья, перекрестившись, не спеша, насколько позволял ей возраст, поковыляла к воротам. На пороге стояли сгорбившийся бородатый мужик с заплечной сумой из мешковины и два инока с голубыми глазами и пушистыми ресницами. Мужик неуклюже улыбался, не в силах произнести ни слова, чтобы поздороваться с хозяйкой. Иноки же, напротив, сияли от счастья и мяли шапки в худых, но крепких руках.

Наконец бородатый мужик раскрыл рот и выдавил из себя лишь одно слово, после чего густо разревелся, словно баба, у которой на базаре украли кошель. Авдотья ахнула и кинулась бородатому мужику на шею. Из голубых глаз иноков так же густо потекли слезы, словно это они наконец после долгих скитаний вернулись в родной дом, а не этот сгорбленный мужик, от солдатской выправки которого остались лишь слезы. Мамай тоже узнал хозяина и, дико скуля, рванул навстречу Якову, пытаясь сорваться с веревки.

– Дети где? – первое, что спросил Яков, переступив родной порог.

Авдотья всплеснула руками.

– Так почитай третий годок в Москве служат при дворе государя.

В глазах Якова поплыли и стол, и печь, и образа в красном углу. Енакие и Симона бережно подхватили за руки бывшего стрельца и усадили на лавку подле дверей. Авдотья уже стояла рядом, держа в руках деревянный ковш с квасом.

Все, что было в доме съестного, в один миг очутилось на столе. Авдотья принесла из чулана бутыль с водкой и выставила на стол, который она бережно застелила белой скатертью, что берегла для самых дорогих гостей.

Хлыстов осторожно опрокинул чарку и ухватил рукой огурец прямо с тарелки. Авдотья смотрела на мужа заплаканными глазами, так и не решаясь сказать ему новость, что разнесла по Пустозерску местная ребятня. Иноки уловили ее нерешительность. В воздухе Пустозерска и так висело предчувствие чего-то дурного и страшного, и нерешимость хозяйки еще больше усиливало его.

– Говори как есть! – настоял на своем Хлыстов.

Авдотья поведала ему, что еще день назад в Пустозерск заявились царевы посланцы с письмом к воеводе.

– Что в письме-то? – поинтересовался Яков.

Авдотья закрыла лицо руками.

– Говори же, хозяйка, – упросили Авдотью иноки.

– Государь Федор Алексеевич повелел сегодняшним днем сжечь пустозерских раскольников прямо на костре.

Иноки ахнули, из их глаз вновь хлынули слезы.

– Воевода приказал рубить сруб из бревен на берегу Печоры. Их всех, страдальцев, и поместить.

Авдотья замолчала. Хлыстов насупился.

«Ежели протопоп Аввакум в Пустозерском остроге, а царь молодой велел раскольников пожечь, стало быть, и Аввакум вместе со всеми сгинет. Грешное дело же. Разве старик этот, проповедник, помешал им чем? Умер уже прошлый царь. Чего новый так на Аввакума взъелся, что жизни лишить хочет?»

Так Яков Хлыстов поразмыслил, но у Авдотьи спросил:

– Что же в вину им вменяют?

Авдотья только покачала головой и развела руками.

– Кто знает, батюшка, что новый царь удумал. Люди говорят, будто пес облаял Аввакум царское семейство, вот царь и не утерпел.

Яков сморщил лицо. Вот уж не ждал, не гадал.