Из тринадцати самураев только трое были из Одэ. Остальные приехали из провинции Манасунэ, они же охраняли госпожу при дворе, и поэтому сейчас сидели вокруг Юки, слушали ее шутки, смеялись так громко, как никто никогда не смеялся в столице, а она не испытывала ни капли стыда – знала, конечно, что теперь роскошные тряпки не скрывают даров, какими наделили ее боги при рождении. Любая знатная горожанка, включая жену Манехиро, скорее умерла бы, чем позволила себе показаться мужчинам, не начернив зубов. Юки наслаждалась этим, как птица свободой, и улыбалась широко.
Утром Манехиро отошел от лагеря, чтобы перевязать руку, – обрубок на месте среднего пальца заживал медленно. Убирать кровь, наносить мазь и накладывать новую повязку левой рукой было непросто, и он не хотел, чтобы кто-то увидел его неуклюжие старания. Но внезапно Юки нарушила его уединение и потянулась, чтобы взять баночку с мазью.
– Не стоит, госпожа, – прохрипел Манехиро, делая шаг назад.
– Ты не слуга мне, чтобы говорить со мной на языке господ. Мы не в Одэ. В твоих устах он звучит унизительно!
– Я не хочу позорить вас. Что, если они увидят?
– Ох, Хиро, каким же трусливым ты стал! – рассмеялась она. – Этим людям я доверяю свою жизнь. Они не будут следить за нами, если я прикажу. Дай руку.
Он подчинился и стал смотреть, как белые пальцы касаются его уродливой, покрытой мозолями лапищи. С таким же недоумением он наблюдал бы, как райская птица – из тех, что пели в кронах, – спустилась бы к свинье, вывалявшейся в грязи.
Многие годы назад Юки впервые прикоснулась к нему так, и не только к рукам. Тогда в нем не было еще стыда, боли и отвращения, но сразу после они пустили первые тонкие корни. И прорастали все глубже с каждой ночью, что вероломный слуга проводил с женой господина.
– Я знаю, что тебя терзает все эти дни, – сказала Юки, накладывая мазь. – Райко-сама поступил правильно. Если бы не я, ты бы закончил начатое. Мой упрямый глупый Хиро, тебе нужен надсмотрщик. Тот, кто по одним твоим глазам поймет, что у тебя на уме.
– Как плохо ты обо мне думаешь, – усмехнулся Манехиро. – Я не ослушался бы приказа сёгуна.
– Ой ли? – Лукавый взгляд пронзил его, как стрела. – Хотя бы мне не ври.
Она втирала мазь в швы на обрубке дольше, чем он – все предыдущие разы, но Манехиро вдруг поймал себя на мысли, что желал бы потерять и остальные пальцы, только бы это не заканчивалось. Преступность происходящего и нега слились в вязкую, приятную тяжесть, разлившуюся от руки по всему телу.
