Он ни на что не надеялся, но Соба сумел его удивить. В свете костра его лицо, круглощекое, с кустистыми бровями в пол-лба, показалось уродливым, но приветливым, как у бога удачи. Соба протянул Аяшике крошечную пиалу, в которой плескалось что-то похожее на остывший чай:
– Дурные сны приносят дурные дни. Выпей. Это не саке, но поможет.
Уже когда зелье оказалось во рту, Аяшике осознал, что все до единого бандиты пялятся на него, затаив дыхание. Это точно чай? Он хотел было выплюнуть зелье, но прежде лапища Собы похлопала его по спине, заставив от неожиданности проглотить все.
– Мне с этим чаем снятся чудесные сны. Говорят, богиня любви посылает самых прекрасных… – Соба руками очертил перед грудью дугу, – гейш в видениях тем, кто добродетелен. Будь моя воля, я бы не с вами таскался, а просто пил чай и спал, уж во мне добродетели немало!
– Ты самый жалкий монах и позорище своего храма! – возмутился кто-то из Шогу. – Ну как так можно! При женщинах!
Перепалку Аяшике уже не слышал: его сморило, как по щелчку пальцев.
* * *«Это не мой дух».
– Тихо, – пробормотал Манехиро.
Он стоял у пруда, в котором резвились белые и золотые карпы. Цветущие деревья сада, ослепительная синева неба, песни пташек и рыбья возня… Всюду чувствовалась насмешка над ним и его постыдным унынием.
Все эти три дня Манехиро провел в медитациях и даже лекарей не обременял новой раной – накладывал мазь и повязки на обрубок сам, удивляясь тому, что еще чувствует потерянный палец. Но этой ничтожной боли было недостаточно, чтобы искупить позор. Мало того что он потакал своей слабости – желанию «уйти» без разрешения, так еще унизил господина на его главном торжестве! Но господин не испугался злых языков.
Может, сёгун просто знал, для Манехиро смерть – лучший из даров? А наказание в том, чтобы Манехиро продолжал тащить ношу жизни, ставшую еще тяжелее? Такое объяснение казалось самым разумным, но в то же время очерняло великое милосердие сёгуна. Белый Дракон повел себя, как повел бы Гаркан, – принял неочевидное, но душеспасительное решение, не прислушиваясь к ропоту толпы. И союзники, и бывшие враги, если в них есть хоть крупица разума, должны оценить этот шаг.
Все это было прекрасно. Но Манехиро по-прежнему мечтал лишь о том, чтобы взрезать себе живот, а после, превозмогая муки, закончить дело – отсечь себе голову.
За спиной раздались шаги. Манехиро не пришлось оборачиваться, чтобы узнать человека: того уже представила нетвердая из-за хромоты поступь. Вепрь Иношиши развернулся и глубоко поклонился.
– Приветствую, Нагара-сама, – почтительно прошептал он. Раздался щелчок раскрывшегося веера: Манехиро позволили распрямиться и встретиться взглядом с прибывшим.
