От собственного имени звенело в ушах. Но ликование толпы лишь росло. Вепрь, самурай, каких давно не видывала Гирада, славный духом и телом… Казалось, Манехиро Иношиши затмил всех собравшихся, даже сёгуна. Конечно, так чествовать будут всех самураев-гирадийцев, а те до самой ночи будут унижать укирийцев. Как, должно быть, укирийцев сжигают сейчас гнев и стыд, с каким упреком взирают на них духи предков… Но их даймё малодушно присягнули сёгуну, поэтому унижение теперь будет следовать за проигравшими по пятам, как боль преследует Манехиро. Во снах. В болезни. С женщинами. Вина, давящая сильнее любого доспеха…
Вопли затихли, когда на площадь вышел слуга с коробочкой в руках и начал последнее испытание. Коробочка открылась, и тысячи глаз наблюдали, как оттуда выпорхнула бабочка пенной зари. Хрупкая, но стремительная, бабочка металась из стороны в сторону, словно стесняясь толпы, и даже глаза Манехиро едва поспевали за ней. Окрас у бабочки был особенный: золотой с фиолетовым.
Совсем как знамя Укири с золотым тигром на фиолетовом поле.
«Неужели за все, что сделали для тебя Драконы, ты отплатишь так?» – кольнуло малодушие. «Неужели мало того унижения, которым уже заплатила Укири?» – ответила горечь.
Кимо тоже медлил, но рот его кривился в немом проклятии. Манехиро вскинул лук. Бабочка порхала уже под кроной раскидистой сакуры, скоро она потеряется в снегопаде лепестков. Щелкнула тетива – Кимо выстрелил. Бабочка метнулась, но стрела лишь разрезала воздух у ее крыла. Подбитая и оглушенная, бабочка стала не быстрее лепестка, падающего на землю в безветрие.
«Сейчас».
Все свое существо Манехиро превратил в выстрел. Насладился резью в пальцах, касанием оперения о щеку и щелчком тетивы – в последний раз… Стрела пролетела так далеко от бабочки, что даже не потревожила ее, и воткнулась в ствол сакуры. Бабочка растворилась в кроне.
Это видели все, и по площади разлилась оглушающая тишина.
Манехиро, сжираемый тысячами взглядов, отбросил лук и зашагал в сторону сёгуна и даймё. Мгновение назад он ощущал каждую жилу; теперь тело онемело. К помосту принесли чужие ноги. Чужие колени опустились на песок, чужая голова свесилась на чужую грудь, и голос, не похожий на его собственный, произнес то, что так давно рвалось наружу:
– Я подвел тебя, мой господин!
