Читаем 90-е: доктор Воронцов онлайн бесплатно
— Нормально, — Нина пожала плечами, — Руки меньше болят. И вставать уже легче, — она посмотрела на него внимательно, по-взрослому, — Таблетки помогают?
— Помогают, малыш, — он погладил ее по голове. Волосы мягкие, темные, как у матери, — Сегодня праздник. Восьмое марта. Поедем гулять, хочешь?
Нина улыбнулась.
— А куда?
— В парк Горького. Там сейчас неплохо вроде… ну, посмотрим.
— С мороженым? — спросила она с надеждой.
— С мороженым, — кивнул Дмитрий, — Обещаю.
Нина отложила альбом, обхватила его руками, прижалась щекой к плечу. Он чувствовал, какая она еще слабая, — руки обнимали несильно, будто сил не хватало.
— Пап, а мама ведь тоже любила мороженое?
Дмитрий замер.
— Любила, — сказал он тихо, — Шоколадное любила. А ты?
— А я фруктовое, — Нина подняла голову, — Я помню. Мы всегда вместе покупали, когда гуляли.
— Помнишь? — голос у него сел.
— Немножко, — Нина снова уткнулась в плечо, — Иногда мне кажется что помню. А иногда что нет. Как будто фотография старая, выцветшая.
Дмитрий обнял ее крепче. Сказать было нечего.
В прихожей Ирина Андреевна одевала Нину. Пальто не новое, осеннее, но опрятное, из хорошего драпа. Шапка вязаная, с помпоном, которую бабушка связала сама прошлой зимой.
— Бабушка, а ты с нами? — спросила Нина, пока Ирина Андреевна заматывала ей шею шарфом.
— Ой, нет, милая, — она распрямилась, поправила внучке воротник, — Я дома посижу наверно, пирожков напеку к вашему возвращению. Вы гуляйте на воздухе, — она повернулась к Диме, протянула небольшой сверток, завернутый в газету, — Дим, это вам с собой на прогулку. Бутерброды с маргарином.
Дмитрий взял, сунул в сумку.
— А это, — мать достала второй сверток, побольше, в два слоя газеты, перевязанный бечевкой, — на работу, в ночь тебе собрала, не забудь потом, а то у меня памяти совсем нет. Тут макароны с сахаром, хлеб и тушенка. Банку только на месте откроешь, а то протечет. Я ее отдельно в пакет завернула.
— Спасибо, мам, — он обнял ее, поцеловал в щеку, — С праздником.
— Спасибо, сынок, — она прижалась на секунду, потом отстранилась, заглянула в глаза, — Вы там осторожнее. На улицах сейчас… всякое бывает.
— Все будет хорошо, — сказал он, хотя сам не знал, будет или нет.
Нина уже у двери нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, держась за ручку.
Вышли на набережную. День серый, но без осадков. Морозно пощипывало щеки. Под ногами похрустывал лед, припорошенный городской пылью и песком, которым посыпали тротуары.
Пошли пешком. Дмитрий любил этот маршрут — через Якиманку, мимо доходных домов, в сторону Октябрьской. Москва просыпалась после праздничного утра.
У метро «Октябрьская» толпился народ. Мужики с цветами: мимозы в целлофане, тюльпаны, гвоздики, перевязанные ленточками. Продавцы-челноки с раскладными столиками торговали китайским ширпотребом: яркими шапками, носками, кошельками. Женщина в пуховом платке протягивала прохожим вязаные варежки.
У перехода стояли трое. Куртки яркие, импортные красно-синие пуховики, каких в советских магазинах не было. На шеях толстые золотые цепи, на пальцах перстни. Говорили громко, размахивали руками.
Нина смотрела на них с любопытством, приоткрыв рот.
— Пап, а почему они так одеваются? — спросила тихо, когда прошли мимо.
— Мода такая, — Дмитрий пожал плечами, — Странная, но мода.
Прошли мимо коммерческого ларька. На картонке фломастером выведено: «Коммерческий». В окошке жвачка, «Love is…» и «Turbo», по рублю за штуку. Рядом банки с колой пятнадцать рублей за банку. Дорого. В советском магазине кола стоила копейки, но ее не было уже года два. Нина задержала взгляд на жвачках, но ничего не сказала, не попросила.
Парк Горького. Главный вход: арка с колоннами, знакомая с детства. В 1992-м парк был уже не тот ухоженный, что в семидесятых. Большая часть территории отдана под развлекательный комплекс «Чудо-град». Ржавые цепи каруселей, заколоченные ларьки «Союзпечати» соседствовали с яркими новыми будками, где торговали шапками, китайскими игрушками и сахарной ватой. Вход платный — очередь в кассу, билеты по рублю.
Дмитрий купил билеты, прошли. Внутри пахло жареным тестом и мясом: у ларька с чебуреками вилась очередь. Люди стояли, держа в руках тарелки из плотной бумаги, ели тут же, у шатких пластиковых столиков, присыпанных солью и крошками.
Пошли по главной аллее. Мимо проезжали редкие велосипедисты на старых советских «Украинах», с большими рамами. У Голицынского пруда кормили уток. Бабушки в пальто и платках кидали в воду крошки хлеба, утки с кряканьем дрались за добычу.
Сели на скамейку у Голицынского пруда. Скамейка деревянная, краска облупилась, на спинке вырезано чье-то имя. Дмитрий достал бутерброды. Развернул газету, протянул Нине.
Она взяла, откусила. Жевала медленно, но с аппетитом. Впервые за долгое время не ковырялась в еде, а ела по-настоящему.
Смотрела на воду, на уток, на отражение серого неба в пруду. Потом спросила тихо:
— Пап, а год уже прошел, как мамы не стало.
Дмитрий замер с бутербродом в руке. Смотрел на воду. Кивнул.
— Да, малыш. Уже год.
