Читаем 90-е: доктор Воронцов онлайн бесплатно
Дмитрий проводил Нину до раздевалки. Там суетились девчонки в пачках, мамы поправляли банты, бабушки вязали на скамейках. Нина скинула пальто, махнула рукой и убежала в зал. Оттуда доносилась музыка, какая-то ритмичная, «Комбинация» или что-то похожее.
Дмитрий остался в фойе. Нашел подоконник, сел, закурил. Здесь курить запрещалось, но кто смотрел? Он стряхивал пепел в пустую пачку из-под «Примы».
На столике рядом валялись старые журналы. Он машинально взял верхний — «Огонек» за прошлый год, потрепанный, с порванной обложкой. Пролистал: политика, экономика. Отложил. Взял «Работницу» — там рецепты, выкройки, письма читательниц.
Музыка из зала стихала, потом начиналась снова. Дмитрий смотрел в одну точку, курил, и мысли текли сами собой:
«Лена водила ее сюда, когда Нина маленькая была. Я тогда редко мог, дежурства, операции… Лена говорила: „Ты хоть на выступление приди, она же ждет“. Приходил. Сидел в заднем ряду, смотрел, как Нина путается в па, а Лена хлопала громче всех. Потом шли в парк, ели мороженое…»
Он затянулся, выпустил дым в потолок. Старушка в углу покосилась неодобрительно, но смолчала.
«Теперь Лены нет. А Нина есть. И я сделаю так, чтобы она была самым счастливым ребенком».
После танцев пошли пешком вдоль набережной. Мартовский воздух уже пах весной: сырой, холодный, но в нем чувствовалось что-то новое, живое. На реке лед почти растаял, только у берегов держались серые островки.
У выхода из метро стояла тележка с мороженым. Пожилая женщина в ватнике и белом фартуке поверх, в варежках с отрезанными пальцами. Ассортимент скудный: пломбир в вафельных стаканчиках да эскимо на палочке.
Нина потянула отца за рукав:
— Пап, купи пломбир!
Дмитрий достал мелочь, взял два стаканчика. Один отдал Нине, второй держал в руке, не ел.
Нина лизнула мороженое, зажмурилась:
— А помнишь, мама всегда просила с шоколадной крошкой, а ее вечно не было?
Дмитрий молчал. Смотрел на воду. Нина замерла рядом, потом взяла его за руку:
— Пап, не грусти. Я поправлюсь, и мы еще будем гулять. Мы же теперь вдвоем, да? Мы справимся.
Он обнял ее, прижал к себе. Нина уткнулась носом ему в плечо. Мысль: «Она у меня сильная. В мать».
Вечером дома пахло изумительно. Мать накрыла на стол: суп с лапшой, пирожки с капустой, компот из сухофруктов. Нина уплетала за обе щеки, нахваливала бабушкину стряпню. Румянец на щеках стал ярче, глаза блестели.
Сергей Петрович сидел с газетой, изредка поглядывал на сына и молчал.
За столом тишина — только звон ложек и мамин голос:
— А у нас погода теплеет, говорят, к концу недели совсем весна будет. Ниночка, ты кушай, кушай, вон какая худенькая… Дим, а у тебя на работе как?
— Нормально, мам.
Отец отложил газету, посмотрел в упор:
— Нормально? Это когда бандиты домой приходят, нормально?
Дмитрий ответил спокойно, но твердо:
— Пап, мы это уже обсуждали. Лекарство есть, Нина идет на поправку. Остальное неважно.
— Неважно? — отец повысил голос, — А если менты нагрянут? А если конкуренты его выследят и к нам под дверь гранату кинут? Ты об этом подумал?
— Подумал. И с Крестом поговорю. Но лекарство я у него взял, и назад дороги нет.
Отец открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но мать перебила:
— Сережа, ну хватит. Дим, ты лучше пирожков еще возьми. Ниночка, компоту налить?
Сергей Петрович махнул рукой, уткнулся в газету. Дмитрий поймал его взгляд: тяжелый, но в нем уже не злость, а усталость и, кажется, понимание.
После ужина Дмитрий помогал матери с посудой. Она тихо, чтобы не слышал отец:
— Ты с отцом не ругайся. Он переживает просто. Боится за тебя, за Нину… Мы же старые уже, нам терять вас нельзя.
— Я знаю, мам. Все будет хорошо.
Она погладила его по руке, вздохнула.
Вторник, 26 марта, вечер.
Дмитрий только собрался ложиться, когда зазвонил телефон. Он уже знал кто это.
— Док, выручай. Череп наш по морде получил на стрелке. Рана над бровью, зашить надо. Подъедешь?
Дмитрий ответил сухо, без лишних эмоций:
— Адрес?
— Качалка на Таганке. Знаешь?
— Буду через час.
Полуподвал в старом доме. Дверь железная, обитая черным дерматином, с глазком. Внутри царство железа: штанги, гантели, ржавые тренажеры советского производства, на стенах старые плакаты Шварценеггера, более свежие плакаты Гаспари, Майка Квина. Пахло потом, металлом и резиной.
Череп сидел на скамье, держал какую-то тряпку у лица. Вид жалкий: под левым глазом наливался фингал, губа разбита, над бровью глубокая рваная рана: кровь текла по лицу, капала на майку.
Вокруг стояли пацаны: четверо или пятеро, здоровые, в спортивных костюмах. На некоторых угадывались три полоски «Адидаса», кто-то в старой олимпийке с гербом СССР. Стояли полукругом, смотрели с любопытством.
Крест сидел в углу на табуретке, спокойный, наблюдал.
Дмитрий прошел к Черепу, поставил сумку на скамью. Достал стерильную пеленку, разложил инструменты: зажимы, иглодержатель, шелк, ампулы с новокаином. Кетгут кончился еще в прошлый раз.
Череп поморщился:
— Больно будет, док?
Дмитрий, не поднимая глаз:
— Терпи, герой. Сам напросился.
