Читаем 90-е: доктор Воронцов онлайн бесплатно
— И совесть мучает, — продолжал Дмитрий, — Врать приходится. Иногда кажется что прав отец. Что я как тот дед не туда свечи пихаю. А иногда думаю: а кто они такие, эти бандиты? Вот Крест. Ну бандит, допустим. А кто сейчас не бандит? Вон, в телевизоре сидят — не бандиты? Гайдар этот, который цены отпустил, — он кто? А Крест слово держит, за своих пацанов горой. И Нинке лекарство достал. А государство… плевать ему на Нинку.
Семеныч молчал долго. Смотрел в свою рюмку, потом поднял глаза.
— Дим, я тебе одно скажу. Я в Афгане столько смертей видел… И своих, и чужих. И знаешь, что понял? Там, под пулями, все равны. И хорошие, и плохие. И герои, и трусы. А здесь, на гражданке… тоже все смешалось. Кто бандит, кто мент, кто бизнесмен — хрен разберешь.
Он затянулся, выпустил дым, стряхнул в пепельницу.
— Я вон поначалу, когда вернулся, тоже думал: все, война кончилась, сейчас заживем. А тут… развал, нищета. Жена моя не выдержала. Я пил, орал по ночам, контузия давала о себе знать. Она сына взяла и уехала к матери на Север. В Архангельск или Мурманск, уж не помню. Сейчас ему лет двадцать должно быть. Где он не знаю даже. Может, тоже в криминал подался, может, спился. А может, нормальным стал.
Семеныч замолчал, смотрел в окно на редкие огни.
— Я себя всю жизнь виню. И знаешь, в чем виню? Не в том, что пил, а в том, что мало его учил. Не объяснил, что в жизни главное. Думал, успею. А оно вон как вышло.
Дмитрий спросил тихо:
— А что главное-то?
— А то, что ты для Нинки делаешь. Семья, Дим. Вот это главное. Остальное суета. И государство, и бандиты, и деньги: все приложится и уйдет. А дочь у тебя одна. И если ты ее спасаешь — значит, правильно живешь.
Семеныч повернулся к нему:
— А совесть… она, Дим, у каждого своя. Мы врачи. Ты людей спасаешь, и на работе, и в этом… подполье. Значит, ты человек. А кто платит дело десятое. Главное себя не потерять.
— Хорошие слова, Семеныч, выпьем, — Дмитрий поднял рюмку, выпил, закусил лимоном, — Кстати, мы уже как год вместе трудимся, а меня все вопрос мучает.
— Давай, — Семеныч так же закусил лимоном.
— Вот ты весь Афган прошел военврачом, оперировал говоришь сотнями. А работаешь фельдшером, как так сложилось?
Семеныч глубоко вздохнул, откинулся на спинку, закурил новую сигарету.
— Я так решил Димка. Врач он за больного до самого конца отвечает, душой болеет. А я свое отболел, душа выгорела. Здесь оттарабанил смену, сдал смену и свободен. А в стационаре это как в окопе сидеть, ждать, когда накроет. А на скорой мы всегда в движении, всегда в разведке. Мне так легче. А фельдшером… Дим, знал бы ты сколько на моих руках пацанов. Кому не успел, кому ошибся… Хватит с меня этого. Ты старший по бумажке, сказал резать, значит режем. Но на твоей совести все. Я ж и один на смены если езжу, все по протоколу делаю. Довез — хорошо. Не довез — не я нормы писал, понимаешь?
— Я даже не думал что все так… Теперь конечно понимаю. А то порой ты советы даешь, что я сам бы не додумался. У тебя опыт то какой…
— Ладно, хватит о больном. Давай наливай.
Налили еще. Выпили молча.
В телевизоре сменили кадры: показали Чечню. Диктор говорил о напряженности, о том, что Джохар Дудаев не подчиняется Москве, что там формируются вооруженные отряды.
Семеныч кивнул на экран:
— Гляди, Дим. Кавказ. Я там был, в Грозном, еще в 80-м. Нормальный город был, люди жили. А сейчас… Чует мое сердце там пороховая бочка. Я это нутром чую, по Афгану помню. Ельцин сдал позиции, а эти… они просто так не уйдут. Нам еще этот Кавказ аукнется.
— Думаешь, война будет? — спросил Дмитрий.
— Не знаю, Дим. Не хочу гадать. Но если начнется наших пацанов опять пошлют. А наши пацаны… они уже не те, что в Афгане. Ладно, не о том мы.
Перешли на житейское. Семеныч рассказал что слышал про ваучеры, которые скоро будут раздавать.
— Говорят, каждому по бумажке. А что с ней делать никто не знает. Отец твой, профессор, наверное, разбирается? — спросил Семеныч.
— Отец говорит держать пока. Может, и выгорит что. А может, и нет. Кто сейчас разберет.
— Вот-вот. Держать. Это мы умеем. Всю жизнь держим, а оно все мимо.
Посидели еще, допили коньяк. Разошлись без лишних слов, но на душе у Дмитрия стало легче. Выходили из бара, на улице моросил мелкий дождь. Постояли под козырьком, покурили напоследок.
— Спасибо, Дим, — Семеныч протянул руку, — Хорошо посидели. Давно так не разговаривал.
— Тебе спасибо. Легче стало.
— Ты держись. Если что я рядом.
Разошлись.
Дмитрий вернулся домой около часа ночи. В квартире тихо, все спали. На кухне горел ночник, на столе остывший ужин под тарелкой и записка от матери.
Он сел за стол, налил себе чай из остывшего чайника. Ел механически, смотрел в окно на ночную Москву. Редкие огни, темнота, где-то далеко сигналила машина.
Потом осторожно зашел в комнату Нины. Она спала, раскинув руки. На стуле аккуратно висела школьная форма. Дмитрий постоял, глядя на дочь. Поправил одеяло, убрал прядь волос с лица.
Вышел на балкон, закурил. Апрельская ночь, сыро, ветрено. На Москве-реке черная вода, фонари отражаются дрожащими огнями.
Достал из кармана рисунок Нины. Смотрел долго.
