Читаем Искусник онлайн бесплатно
Мухаммед Дауд, сам не зная того, сработал на опережение — какой-то месяц назад он не просто арестовал Тараки, Кармаля и Амина, как я помнил, а расстрелял их в кабульской тюрьме Пули-Чархи, обезглавив и «Хальк», и «Парчам». Нынче Дауд-хан клянчит у товарища Брежнева мост через Амударью, соблазняя несметными запасами бериллия, лития, цезия, тантала, тория, ниобия… И что-то мне подсказывает — «шурави» пойдут навстречу сардару, усидевшему на троне…
Аятолла Хомейни, смахивавший на постаревшего Шона Коннери, так и не выбился в рахбары, «Высшие руководители» — и не обрек Иран на десятилетия смуты. Этого «духовника нации», дозволявшего насиловать младенцев, вовремя прикончили — под Парижем, в Нофль-ле-Шато…
Яковлева, антисоветчика № 1 и «архитектора перестройки», задержали в Канаде чекисты, но до Москвы не довезли. Экс-посол струхнул, вздумал тикать «на рывок» в аэропорту Гандер — и его застрелили при попытке к бегству…
Правда, Лидочку я не отягощал злом «реал политик», выискивал для нее примеры «микроскопических воздействий», поднимающих настроение, вроде статьи академика Сахарова — до этого престарелого инфантила дошло-таки, что его используют, как наивного лоха. Или новой книги Ефремова… А, ну да, Лида сама ее принесла…
Чай я заварил по-походному, из пачки в банку. Любуясь утопавшими чаинками, распускавшими над собою янтарные извивы настоя, глянул на часы. Двенадцать с минутами. Иван Антонович обещал к половине первого быть. Успеваю…
Порывшись в шкафчике, раздобыл кулек «Ласточки» и начатую пачку печенья. А вспомним-ка детство золотое…
Раздавив конфету в шоколадный блинчик, я уложил ее между печенюшек, и откусил, жмурясь от полузабытого удовольствия. С чайком — самое то. Не приторно, но и не пресно.
Поразмыслив, соорудил еще одно «пирожное», и выхлебал чай. Хорошо пошло!
Замерев, я будто отошел в сторонку, вчуже наблюдая за собой. Бывает у меня порой такое, находит вдруг. А я не противлюсь выбрыкам психики, наоборот, закрепляю в памяти ощущения. Мне кажется, это полезно — глянуть на себя со стороны. Трудно, почти невозможно, ведь человек — существо хитрое, даже на подсознательном уровне. И, анализируя свои поступки, свой образ жизни, обязательно станет подыгрывать себе. Преувеличивать скромные достижения, преуменьшать ошибки и потери.
А самое главное и самое сложное — отстроиться от своего образа, стряхнуть нарост привычек, которых мы даже не замечаем.
Пробуешь взглянуть на себя глазами постороннего, и поражаешься порой — неужели это я? Откуда эти лебезящие нотки в разговоре с вышестоящим? Откуда неприятное напряжение, когда смеются за спиной?
Мои губы сложились в неласковую усмешку. Мне повезло — я с самого начала таился, а потому и следил за собой. Контролировал свою речь, обдумывая каждое слово, просчитывал поведение.
Теперь-то я свой в этом чудесном, в этом чудовищном времени, но обычай к самоконтролю остался.
Допив несладкий чай, встал и прошел к «нормальному» окну, выходившему во двор. Густая листва закрывала обзор, зато нагоняла тень. Отворив створку, я впустил шаловливый ветерок — дуновения тут же взялись гонять оброненную конфетную обертку, с шорохом таская ее по полу. Я не стал поднимать бумажку — пускай балуется.
— Житие мое… — вытолкнули губы.
Пять лет минуло с «попадоса». Антон Михайлович Чернов обратился Антоном Павловичем Пухначёвым. Хорошо, хоть имена у нас с реципиентом оказались одинаковые…
Я фыркнул. Сколько уже раз препарировал «пятилетку»! Что я оставил в будущем? Ничего! Да, было горе — не мог забыть любимую, оставшуюся на том берегу реки Хронос, в недоступном XXI веке. А она сама ко мне пришла!
И вот оно, прошлое, данное мне в ощущениях, ставшее настоящим — и счастливым для меня. У меня есть всё — любимая женщина, любимая доченька, любимая работа. Любимая страна!
Чего тебе еще, старче?
Я усмехнулся, подумав, что все эти мои размышлизмы — порождение глубоко скрытого комплекса неполноценности, заработанного там, в «прекрасном далеко». Я был никем, а тут стал всем, но боязливая неуверенность снова и снова подводит к одному и тому же глупому вопросу: «А правда, что ли?»
— Правда, правда… — заворчал я.
В дверь мастерской аккуратно постучали, и сочный баритон вопросил:
— Можно?
Я сразу узнал в плотном, грузноватом мужчине, стоявшем на пороге, «того самого» Ефремова, властителя юных дум. Проницательные глаза смотрели на меня с юмором и спокойным интересом.
— Конечно, можно! — отозвался я, тут же замечая за собой суетливость, и унимая нервишки. — Проходите, Иван Антонович. Кстати, усы вам идут — они молодят лицо.
Рассмеявшись, писатель и мыслитель шагнул в мастерскую.
— Хорошо тут у вас, — сказал он, оглядываясь. — Приятный рабочий уют.
— Самому нравится, — улыбнулся я.
— Ого! — ефремовские брови пораженно задрались, складывая морщины на лбу. — Софи Лорен?
— Очень милая женщина, — отозвался я, придавая голосу налет богемной небрежности. — Открытая, дружелюбная… Возможно, что и ей присуща стервозность… Ну-у, тогда она ее прячет весьма глубоко!
