Читаем Искусник онлайн бесплатно
— Мальчики не взрослеют, — слабо улыбаясь, выговорил Юрий Михайлович, — стареют только… Антон, — голос его дрогнул, — вы хоть понимаете, что натворили?
— Портрет? — попробовал я угадать.
— Шедевр! — потряс рукою Кербель. — Произведение искусства! Да я до Пономарёва[2] дойду! Устроим выставку ваших работ, Антоша! И бросайте вы свой завод. Вам писать надо!
— Не-е, Юрий Михалыч, — покачал я головой, — бросать работу не буду. И так у всех соседей позанимал! Простыни, пододеяльники, наволочки, полотенца, белье… Всё новое понакупил. А краски? А кисти? Так что… Нет, выставка — это, конечно, здорово. Заявить о себе, и все такое. Так ведь выставлять пока нечего! Сплошная графика, а живопись — в единственном экземпляре… — я бросил хищный взгляд на «дядю Степу». — Степа-ан Иваныч…
— Что такое? — майор беспокойно завертел шеей, будто ее сдавливал галстук.
— Надо, чтобы вы мне попозировали. У вас внешность фактурная, и вообще…
— Нет! — каркнул Горбунков.
— … Но не парадный портрет, — продолжал я, не обращая внимания на отбрыкивания «важняка». — Можно в этом же пиджачке, но обязательно с наградами…
— Нет… — оборона Степана Ивановича слабела.
— Надо, Степа, надо! — воодушевился Кербель.
В четыре руки мы уговорили майора…
Видимо, в тот момент, когда выбирали название для городской артерии на краю, фантазия у называльщиков иссякла или часы натикали конец рабочего дня. И улицу простодушно окрестили Широкой.
Станцию «Медведково» еще не построили, пришлось добираться сюда на автобусе, но оно того стоило — меня поманили целым рулоном длинноволокнистого холста «Караваджо»! Страшенный нынче дефицит.
Кербель, помню, брюзжал: «Лучший лен растим, а холст из отходов ткут!» Увы, старый художник кипишевал не зря — полотно из очеса весьма недолговечно, лет через десять картину можно выбрасывать. А мы-то творим на века, как минимум!
Обойдя фырчавшие наперебой пригородные автобусы, я свернул на улицу Грекова, и тут в глубинах моего естества заструились тошнотворные токи, баламутя сознание.
Неподалеку кучковались аборигены — четверо или пятеро гавриков уголовной наружности. Скучные, нахохленные, в негреющих, но модных «алясках», они смолили сигаретки, постоянно сплевывая и вяло переговариваясь.
Обратно не повернешь — сразу потеря лица. Приняв безразличный вид, я ускорил шаг, спеша пройти по касательной — и будто споткнулся, узнав их всех. Лакуна заполнилась.
В мою память хлынули сразу сотни сигналов, будто рикошеты взглядов, брошенных окрест — вздыбленные высотки и распластанные магазины, чахлый скверик напротив детсада, гаражные боксы в линейку… Та самая «локация», куда меня выбросило за четверть часа до боя курантов!
Мелькнуло сожаленье — ну зачем я сюда поперся! — и исчезло, как не бывало. Я замер, с трудом сглотнув. Раздобревшее малодушие во мне сцепилось с увядшей честью — нельзя, ну, нельзя было уйти, не получив хотя бы видимость сатисфакции! Иначе придется признать, что я полное дерьмо.
Страх толкал прочь, и меня даже покачивало, как поплавок, но тоскливая обреченность приковывала, словно грузило. Аборигены клюнули…
Великолепная пятерка запереглядывалась, побросала окурки и обступила меня. Кто-то вяло бросил:
— Чё за лох?
— Приблудный! — радостно осклабился самый мелкий и юркий, взблескивая коронкой.
А меня передернуло от ярости. Сдерживая лютый позыв, я шевельнул как будто онемевшими губами:
— Это вы меня… Под Новый год…
— В натуре! — хихикнул мелкий, слюною цвиркнув под ноги. — Варан! — крикнул он, выворачивая тощую немытую шею. — Тот самый мазилка! Прикинь?
Первый раз в жизни я ударил человека по лицу. Проще говоря, дал в морду. Целился в подбородок, попал фиксатому куда-то в край челюсти. Мелочь отнесло, но она тут же бросилась в бой, вопя срывающимся голосом:
— Ты чё, рогомёт тряпошный⁈
Двое «корефанов» вступились за мелкого, на меня посыпались удары и маты, а я вертелся, прикрывался, давал сдачи — неумело, но зло, впадая во все большее неистовство и доходя до исступленной, дикой, звериной услады!
А раньше и не догадывался даже, что от драки происходит не только боль и страх, но и утеха, пускай и близкая к изврату. Весьма недаром «сатисфакция» в переводе — «удовлетворение».
— Брэк! — резко отпустил вожак. Мелкий не послушался в запале, и заработал тычок. — Уймись, Шкет.
— А чё он! — затрепыхалась мелочь.
— Уймись, я сказал!
Повернувшись ко мне, Варан откинул капюшон, пригарбав рукою длинные сосульки волос, и спросил — растягивая гласные, шаря глубоко запавшими глазенками по моему лицу:
— Ты чё, в натуре художник?
— Да, — уронил я, отпыхиваясь. Руки ходили ходуном, в венах кипел адреналин…
«Это всё взаправду? Со мной?»
— А портрет нарисовать? — не отставал старшак.
У меня мигом вырвалось:
— Легкотня!
Варан кивнул, и тут же скомандовал парочке своих «кентов»:
— Зуда! Миха! В машину его.
Я успел только рот открыть, а меня уже подхватили крепкие лапы и буквально понесли к заезженному «Жигулю». Хоп! И я уже на заднем сиденье, сжат широкими борцовскими плечами конвоиров.
