Читаем Искусник онлайн бесплатно
Стоило отвлечься, как мысли вернулись на привычный круг — нахлынули иные переживания, приятные и возносящие. Вторая в моей жизни выставка, да еще такая представительная — это солидная гирька на весы. Заявление в МОСХ я подал, рекомендации приложил, в секции живописи мой вопрос рассмотрят… И что-то мне подсказывает, что Жанна Францевна шепнет, кому надо, о том, чей портрет я закончил намедни. А это уже не гирька — гиря!
Если только… Нет — как только получу удостоверение, сразу устроюсь в комбинат живописного искусства. Буду писать картины на заказ — заводу, санаторию, институту… Буду делать то, что могу и хочу — и не на выходных или в отгулы, а с утра до вечера! На рабочем месте!
Обтекая реальность, мысли сплавлялись в Море Мечтаний, выносясь к архипелагу Международных Выставок и островам Государственных Премий, а за горизонтом сияли вершины Заслуженного и Народного художника СССР…
— Ах, ты!.. — прошипел я, замечая Врублевского. — Размечтался!
Объект наблюдения скинул с себя болоньевый плащик и уложил его на заднее сиденье. Расстегнув пиджак, дабы не сковывал движения, он сел за руль.
Я поспешно завел мотор. «Москвич» тронулся, и «Волга» выехала из-за «Форда». Оранжевое авто катилось неторопливо и спокойно — по улице Горького, плавно огибая «Националь», по проспекту Маркса, выворачивая на Калинина…
И вот тут-то машинка вильнула — видать, Брут заметил на хвосте бордовую «Волгу». Я неприятно улыбнулся.
«Ну, и как тебе в роли мышки? Давай, давай, дергайся! Нервничай! Злись!»
Даже не ожидал, что во мне столько «темной стороны Силы». И когда только перемениться успел… Да нет, я, каким был, таким и остался. На мой взгляд, человек не способен сам себя изменить — это люди меняют особь. Подают пример, положительный или не очень, а ты уже выбираешь, за кем следовать, чьи черты воплощать в себе.
Воспитание, перевоспитание, самовоспитание. Как ни назови, а суть одна — импринтинг. Один человек копирует жизнь другого, осознанно или невольно. А меня в этом времени окружили люди, в которых хоть что-то, да вызывает уважение. Даже Пахом или дед Трофим. Тут хочешь — не хочешь, а начнешь расти над собой!
Утром я делаю зарядку, раз двадцать уже отжаться могу, да только сила не в обхвате бицепса. Еще и полугода не прошло, как меня закинули в «эпоху застоя», а сколько всего прожито и нажито! Нынче мне есть, чем гордиться. Есть, кого беречь. И я, пускай это звучит хоть трижды пафосно, готов драться до крови, до смерти за мою и Лидину жизнь, за нашу любовь, за красоту и правду вокруг. Вот в чем сила!
Бледно-оранжевый, словно выцветший на солнце «Москвич» промахнул проспект Калинина и, взвизгнув, свернул на Чайковского, затем на Герцена. Водитель метался, не зная, где ему спрятаться, и решил затеряться в переулках. А мне стало противно.
Добавив газку, я приблизился к «Москвичонку», подкидывавшему задком, и нарочито спокойно свернул обратно к улице Герцена. Большая собака погоняла наглого котяру, и возвращается в родную будку.
Надо будет у Лиды выпросить ключики — поколесить на серых «Жигулях», выследить, где прописан водитель «Москвича», а заодно потрепать ему нервы…
Домище впечатлял. Окружая собою просторный зеленый двор с аллейками, клумбами и даже собственным детским садиком, он выходил на Кутузовский проспект строгим фасадом, не лишенным «архитектурных излишеств».
Меня наверняка засекли на подходе — охрана здесь строжайшая, особенно в пятом подъезде. Там и Суслов прописан, и Андропов, и Брежнев. Объект особой важности.
Пропустили меня не сразу, чекисты подозрительно косились на картину, запеленатую в оберточную бумагу, но короткие переговоры с хозяевами завершились в мою пользу — я поднялся на четвертый этаж, как смертный на Олимп.
Леонид Ильич уже ждал меня, стоя в дверях. Одетый по дачной моде, он мало напоминал вождя государства рабочих и крестьян.
— Прошу! — хлебосольно улыбнулся генсек, пропуская меня в квартиру. — Витя столько всего наготовила, что я решил устроить себе выходной в субботу. Государственные дела подождут, хе-хе…
— Да куда они денутся… — пропыхтел я, переступая порог.
Портрет мешал осмотреться, хотя ничем особенным жилище не выделялось. Обычный паркет, а то и линолеум, обычные обои, а в гостиной и в кабинете — желтый линкруст, как в поездах метро. Ну, колонны, ну, лепнина… Так этого добра и в моей коммуналке хватает!
Из кухни вышла Виктория Петровна — в длинном фартуке, со строгим лицом и прической, она вполне могла бы пробоваться на роль фрекен Бок.
— Здравствуйте… Антон? — улыбнулась «домоправительница».
— Угадали! А куда вешать?
— А вот сюда давайте! — засуетилась хозяйка. — Или вот сюда. Вот, тут и крючок, раньше на нем фото висело…
