Читаем Искусник онлайн бесплатно
— Шлём этим жертвам колониализма пароходы с зерном или с танками, — заворчал я. — Тамошние халявщики нажираются, истребляют соседнее племя и — шасть! — уже американцам кланяются. Те лучше кормят. Вон, хитрозадый Насер выпросил Асуанскую ГЭС. Мы построили. Оторвали от себя, вбухали миллиарды. Нате, пользуйтесь! И что? Пришел Садат и прогнулся перед Штатами. А нас послал! Вы меня извините, конечно, Леонид Ильич, что не лавирую, так ведь зло берет! У меня, знаете, давно вызрело особое мнение: с нами тогда будут считаться, когда Советский Союз станет богатой страной. Сразу все потянутся! Только как тут разбогатеешь, если всё, что нажито непосильным трудом, раздаем направо и налево? Так никаких денег не хватит!
Занятно, но Брежнев не злился на «недозволенные речи». Кивал задумчиво головой, шевелил пышными бровями, а потом вздохнул.
— Да вам не за что извиняться, Антон… — генсек снял очки и отер лицо, словно правоверный перед намазом. — Хоть Михал Андреич и твердит постоянно: «На идеологии не экономят!», но тут я скорее на вашей стороне. Нам надо учиться вкладывать в социализм — и стричь купоны, а не щедро делится последним. Вы только не думайте, что я всегда такой… понимающий. Бывает, припечет словом иной радетель — и раздражение, как желчь разливается! — Нахмурившись, он побарабанил пальцами и медленно, словно неохотно потянулся к телефонной трубке.
— Алло? Документы к пленуму у тебя? Угу… Вот что. Найди проект решения о выводе Воронова из Политбюро… Нашел? Ага… Нет-нет, Шелеста точно, а по Воронову… пока отложим. Да. Пусть еще поработает Геннадий Иванович.
Брежнев аккуратно положил трубку, насупился на «вертушку», будто она во всем виновата, а меня морозцем опалило. Я замер — шалый луч апрельского солнца отразился от звезды на шпиле Троицкой башни, и мазнул по глазам рубиново-красным.
Вот он я, молодой художник, маленький человек со странной судьбой, убежденный противник вмешательства в ход событий, и прочая, и прочая, и прочая. Даже не ожидал от себя такой смелости — или наглости, но вот же оно, самое настоящее микроскопическое воздействие!
Воронову, рулившему РСФСР, должны были указать на дверь в конце апреля — не помню точно, когда. Гуляй, мол, Геннадий Иванович, нечего тебе делать в Политбюро! Уж слишком ты строптив да резок, всё правды взыскуешь. А вот тебе правда: «Не высовывайся!»
И вдруг, наслушавшись какого-то мазилки, генеральный секретарь ЦК КПСС отменяет решение — официально обговоренное, по углам обшушуканное, за закрытыми дверями обсужденное…
«Адекватно, Антон!» — мелькнуло у меня, и я отмер.
Отстояв очередь в «пражской» кулинарии, взял кило биточков, обваленных в сухарях, купил пару альбомов в книжном и неторопливо двинулся до дому.
Состояние было как у влюбленного — тихое счастье нежилось в душе, потягивалось да томно выламывалось, словно сытая кошка, греющаяся на солнышке.
Прохожие иной раз посматривали на меня с легким удивлением, принимая за выпившего — легкая, беззаботная улыбка гуляла по моим устам.
Радовало всё — и теплый день, и щебет голоногих — наконец-то! — девчонок, и яркие транспаранты «Мир. Труд. Май». Даже моя хозяйственность умиляла — надо же, купил полуфабрикатов! В общем, рецидив первой любви с весенним обострением.
Да еще выходной завтра! И послезавтра. А вечером меня будет ждать Лида… «Счастье, стой!» — как восклицала изящная Терехова в роли Дианы де Бельфлёр.
Удивительный вид — люди. Они греются своим счастьем, воспринимая его с детским простодушием, как солнце, что светит с небес. А кто станет дорожить тем, что было и будет всегда, после каждого рассвета? И как же мои ближние и дальние убиваются, как страдают, стоит только лишить их привычной благодати! А что ж вы раньше не берегли ее? Почему начинаете ценить самое главное, самое сокровенное в своей жизни, лишь оплакав потерю? Ну, мне проще — утрата вернулась. И быть настороже отныне мой удел.
Возле «Дома с рыцарями» я заметил Варана с каким-то парнем, нестриженным и неухоженным, однако меня не протянуло сквознячком тревоги, лишь коснулось легкое удивление.
— Здоров, художник! — ухмыльнулся «крученый», и я пожал протянутую руку.
— Здоров. Меня искал?
— Разговор есть, — понизил голос Варан. — Тут один фраерок подкатывал к Лыске, — он кивнул на лохматого кореша, — предлагал тебя отметелить, да так, что… Мочкануть, короче. И лавриками тряс. «Триста тридцать каждому!»
Даже теперь испуг меня не достал, я лишь внутренне собрался.
— А этот фраер… — затянул я, — он, случайно, не на оранжевом «Москвичонке» подкатывал?
— Точняк! — тряхнул лохмами Лыска.
— А описать сможешь?
Раскрыв альбом, я набросал контур лица.
— Не-е… У того ряшка покруглее.
Поправки… Уши… Прическа… Глаза…
— Фраер очки носил. Такие, с толстой оправой. С черной.
— Подкорректируем…
Губы… Нос… Тени… Растушевочка…
— Похож! — кивнул Лыска. — Он, в натуре.
— Ла-адно… — затянул я, разглядывая набросок. — Будем искать. Спасибо, что просветили!
— Это Пахом велел цинкануть, — негромко сказал Варан. — Ну и… помочь, если что.
