Читаем Искусник онлайн бесплатно
В моей рабочей комнате пахло, будто в столярной мастерской — свежими стружками. Пиломатериала хватало — на обоих столах, в углу, в простенке между окон. Брусочки, реечки, фанерки…
К станочку обессилено привалились легчайшие плиты пенопласта — горячей струной я вырезал из него буквы, а он до того противно шуршал, что от этой скрипучей суши горло перехватывало. На стене висели заляпанные краской трафареты, полный набор пил да лобзиков. Кисти, краски, клеи, лаки да растворители я хранил в шкафу, строго соблюдая ТБ — поближе к жестяному коробу вентиляции. Вот только стойкий коктейль из запашков бензина, ацетона, нитроэмали и прочей химии не выветривался, перебивая иногда «лесной» дух оструганного дерева.
Я коснулся пальцем залакированного стенда, и удоволенно кивнул — не липнет. Поднатужившись, уложил «наглядную агитацию» одним краем на стол, а другим — на подоконник, где чахла герань, гордо распушив над горшком красные цветы. «Засыхаю, но не сдаюсь!» Собственно цветок произрастал в банке из-под горошка с еле читаемым брендом «Globus», но поржавевший сосуд целомудренно прятался в треснувшем кашпо, обмотанном синей изолентой, местным заменителем скотча.
— Ну, и живуче ж ты, растение, — покачал я головой.
Нюхнув поллитровую склянку — не пахнет, я покаянно шагнул к эмалированной раковине и набрал воды из вечно каплющего медного краника.
Сухая растрескавшаяся земля, серая, словно табачный пепел, впитала воду без остатка.
— Пей, пей… — ворчал я. — Хоть кому-то счастье…
Достав кисти с красками, вернулся к стенду «Профсоюзная жизнь». Перебарщивать с серпами-молотами, звездами и прочей «совковой» атрибутикой я не стал, решив попросту написать портрет председателя месткома, женщины настолько активной и энергичной, что хоть заземляй ее.
По оргалиту я работал красками редко, но дело пошло. Широковатое, скуластое лицо Людмилы Прокофьевны протаивало, проступало на глазах, обретая и цвет, и плоть, и даже страсть. В синем комбинезончике на лямках, в мужской рубашке с закатанными рукавами, с «пергидрольными» кучерями после химзавивки, председательница, мерещилось, уже проявляла норов и хватку, словно двухмерный кадавр.
Дверь отворилась, издавая дребезг отставшим листом алюминия, и меня пробрало — будто ледышку за шиворот скинули. Судя по шарканью, шороху, шмыганью и насвистыванию, ко мне заглянул сам «пан директор» — только он обладал талантом производить много звуков из ничего. Но лучше не поворачиваться к двери спиной…
— Салфет вашей милости, Андрей свет Михалыч… — напевно выговорил я, водя нулевой белкой.
— Красота вашей чести! — басисто хохотнуло начальство. — Премного вам благодарны! Слушай, Антон Палыч, День космонавтики скоро. Чуешь?
— Нарисовать чего?
— Да там киповцы стенгазету затеяли — фотки, подписи юморные… Но место посередке оставили. Изобразишь чего-нибудь этакое… праздничное?
— Изображу, — кивнул я, разгибаясь. — Как вам?
Косолапый директор приблизился бочком, вразвалочку, сопя и покашливая.
— Ух, ты! — восхитился он. — Как живая! Ну, ладно, мне еще в институт… Твори!
Начальство прикрыло за собою дверь, но вскоре снова задребезжал металл. Я вздрогнул, ругая себя за беспечность.
— Забыли чего, Андрей Михалыч?
— Михалыч, — хихикнули за спиной, — но не Андрей.
Узнав голос Кербеля, я развернулся, удивленный и встревоженный.
— Случилось чего? — спросил я по инерции чувства, но быстро успокоился. Старый художник выглядел очень довольным, полным радостного возбуждения. Его, как мальчишку, так и подмывало выложить некую важную весть, но он крепился изо всех сил.
— Случилось! — просиял Юрий Михайлович, и жестом фокусника вытащил журнал «Творчество». — Не знаю уж, чем ты пленил Жанну Францевну…
— Пригласил ее попозировать, — ухмыльнулся я.
— Нагле-ец! — закудахтал Кербель от восторга. — Читай! Нет-нет, в разделе «Выставки». Любуйся! Проникайся!
Мельком оглядев довольно приличные фото с портретами бабы Фени и «дяди Степы», я распробовал глазами заголовок: «Соцреализм: новая волна», и вчитался.
Критикесса не баловала особым аханьем и не хвалила, писала очень сдержанно, даже перечислила недочеты. Да, глаз у нее точен и зорок. Минц без напора, без восторга и упрека выдала сухой остаток: «Пухначёв не просто владеет палитрой, он умеет игрою красок, тончайшей прорисью, светом и тенью передавать эмоции, создавать настроение. И есть у картин молодого художника еще одно удивительное свойство. Перефразируя известное присловье, его зритель может как бы читать между мазков, искать и находить скрытый смысл на полотнах, подписанных кратким 'Пух».
— Проникся? — заулыбался Юрий Михайлович.
— Да-а… Так вот я какой…
— Теперь все в твоих руках, Антон, — сказал Кербель, посерьезнев. — Работай, работай и работай. И действуй!
— Вас понял, — улыбнулся я, откладывая журнал, — прочел между мазков.
— А у меня еще одна радость, — оживился мэтр. — Скоро Лидочка должна приехать!
— Дочка?
