<p>Ферзь</p><p>Глава 1</p>Глава 1
Возвращение в реальность началось с запахов. Пахло камфарой и ромашкой да прелым бельем. Открыть глаза получилось только с третьего раза.
Взгляд с трудом сфокусировался на беленом потолке. За окном был день, и сильно после обеда.
Тело отдалось болью. Суставы выкручивало, кости ломило, а в голове словно туман. Но при всем этом было как-то легче.
Попытка пошевелиться отозвалась тихим шорохом. Подо мной была, сухая простыня, хотя рубашка мокрой.
— О, пгоснулся! — раздался сбоку до боли знакомый, ехидный голос.
Сбоку на табуретке, подтянув колени к подбородку, сидел Яська. Мелкий шмыгнул носом и расплылся в щербатой улыбке.
— А мы уж думали, ты специально дгыхнешь, Пгишлый! Чтобы молитву не читать и без сладкого не стгадать! Отлично пгидумал, багыня небось уж и забыла…
Короткий и увесистый подзатыльник мгновенно прервал словесный понос. Яська ойкнул и потер затылок.
Из-за спины мелкого выросла хмурая фигура Кота. Лицо у него было серым, под глазами залегли глубокие тени.
— Не смешно, мелкий, — отрезал Кот. — После такого… бывает, и не просыпаются вовсе. Я видел.
Кот отвернулся и судорожно сглотнул.
— Пить… — выдавил я. Горло царапало.
Кот мгновенно развернулся. Он бережно приподнял мою голову. К пересохшим губам прикоснулся край кружки.
Кисловатый, прохладный клюквенный морс показался мне нектаром богов. Я пил жадно, захлебываясь и проливая красные капли на чистую рубаху, пока Кот не отвел кружку.
— Хорош, а то обратно пойдет, — выдал он.
Тут же подскочил Яська, ловко разворачивая бумажный квадратик.
— Вот, доктог велел, как очухаешься — сгазу погошок всыпать!
Мерзкая, невыносимо горькая дрянь обожгла язык, и мне пришлось сделать еще пару судорожных глотков морса, чтобы протолкнуть порошок в желудок.
Кот уложил меня обратно на подушку и заботливо, подоткнул края одеяла. А потом глянул на Яську.
— Чего застыл? Давай мухой к Владимиру Феофилактовичу! Скажи, очухался Сеня, пусть радуется.
Едва за мелким закрылась дверь, Кот сунул руку под табуретку и вытащил на свет стопку свежих, пахнущих типографской краской газет.
— Ты почитай, почитай, чего творится! — зашептал он доктор с утра принес!
Дрожащими, непослушными пальцами я взял верхний выпуск «Петербургского листка». Газета показалась мне невероятно тяжелой. В глазах двоилось, серые пятна плясали и мне пришлось несколько раз сильно зажмуриться, чтобы сфокусировать зрение на колонке текста.
Она занимала едва ли не целую полосу. Подпись внизу гласила: В. Д.
Статья была озаглавлена крупным, кричащим шрифтом:
«Фарисеи в соболях и сиротский хлеб» .
'Господа благотворители! Столпы нашего изящного общества! Те самые, что так любят мелькать на страницах светской хроники и высокопарно рассуждать о спасении сирых и убогих. Я обращаюсь к вам!
Не так давно на ваши столы легли деловые письма. Проект реорганизации сиротского приюта имени Шаховского. Вам не предлагали просто бросить медяк в шляпу нищего — вам предложили поддержать рождение настоящей трудовой коммуны, где дети сами куют свое будущее. Но вы даже не удосужились ответить. Вы брезгливо отмахнулись от них, как от назойливых мух, изображая из себя небожителей, которым недосуг возиться с «вшивыми заморышами».
Что ж, давайте сбросим маски, господа! Поговорим о том, чем вы так заняты.
Покажитесь нам, господин барон фон Шталь! Громогласный оратор столичного Комитета по общественной нравственности! Вы не нашли ни копейки для сирот, потому что ваши карманы вывернуты наизнанку за зеленым сукном ломберных столов. Вы пускаете пыль в глаза, а сами по уши в карточных долгах. Тяжело, должно быть, учить Петербург морали, когда нужно тайно оплачивать счета прелестной юной балерины из кордебалета на Офицерской?
А вы, достопочтенный купец Хромов? Оплот купеческих традиций и благочестия! Вам некогда читать прошения сирот. Куда приятнее отпаивать шампанским несмышленых девчонок на ваших квартирах. Пить искристое вино прямо из их туфелек — вот истинный масштаб вашего «милосердия» и «духовности», о которых вы так любите кричать на собраниях гильдии!
И вы, сиятельная княгиня Белозерская! Вы сочли ниже своего достоинства марать руки о проект для безродных оборванцев. Еще бы! Ведь все ваши силы и время брошены на тайные, унизительные визиты к ростовщикам на Гороховую улицу. Фамильное серебро и жемчуга рекой текут в их потные руки, лишь бы спасти вашего гвардейского недоросля от позорного изгнания из полка за долги и кутежи. Какая трогательная материнская забота, скрытая за фасадом великосветского высокомерия!
Вы, господа лицемеры, отвернулись, брезгливо зажав носы. А в это время брошенные всеми дети не сдохли от голода. Они встали к раскаленным плитам, чтобы печь хлеб. Они сели за швейные машины Зингер. Они своими худыми, покрытыми мозолями руками выстраивают новую жизнь!
И пока вы тонули в своем грязном лицемерии, трясясь над дутой репутацией, обычный мальчишка-приютенец бросился в ледяную мглу Фонтанки! В лютую метель, без пальто, синея от холода, он прыгнул в снег, чтобы вырвать у верной смерти выброшенного кем-то младенца! Он снял с себя последнее, чтобы укутать ребенка. Не за орден на грудь. Не за похвалу. За живую душу!
Стыдно, господа! Ваш светский блеск — гнилушка, смердящая на болоте. И мне стыдно дышать с вами одним воздухом. Но Петербург состоит не только из фарисеев! Я призываю истинных меценатов, людей с горячим сердцем, дельцов с чистой совестью обратить свой взор на приют Шаховского. Пока фальшивые благодетели пропивают и закладывают прошлое, там, в этих казенных стенах, куется будущее нашей Империи!'
Я опустил газету. Грудь тяжело, со свистом вздымалась, втягивая воздух порциями. Но внутри, перебивая тошнотворную горечь порошка, разливалось невероятно приятное, мстительное тепло.
Кот молча, без лишней суеты, поднес к моим губам кружку. Я сделал еще несколько жадных глотков, чувствуя, как прохладная жидкость утоляет жажду. Откинувшись на подушку, я тяжело, со свистом втянул воздух.
— Не зря, — прохрипел я.
— Тут еще, — глухо буркнул Кот, и неловко положил ее мне на грудь. — Это уже суворинское «Новое время». Антон Павлович написал.
Я вяло пошевелил пальцами, перехватывая шуршащие листы. Текст снова поплыл перед глазами мутными волнами.
Переждав слабость, я скосил глаза.
Статья называлась «Живые души и казенные циркуляры» . Подпись: Антоша Чехонте .
'Вчера мне довелось стать свидетелем сцены, в которой казенная, бездушная машина столкнулась с истинным, не показным милосердием. Инспекционная комиссия, возглавляемая одним весьма почтенным, но очерствевшим в бюрократических баталиях отставным генералом, прибыла в сиротский приют имени Шаховского. Они шли туда казнить и гнать, ожидая увидеть грязь, воровство и порок. Они искали неправильные запятые в гроссбухах и крамолу в подвалах. Но вместо этого их встретил запах свежеиспеченного хлеба. Их встретили румяные, сытые лица мальчишек и мерное, умиротворяющее жужжание швейных машин, за которыми юные сироты своим честным трудом прокладывали себе дорогу в жизнь.Председатель комиссии свирепел. Ему нужна была жертва. И когда казалось, что гроза неминуема, двери распахнулись, впуская с морозной улицы простого извозчика.
То, что прозвучало дальше, заставило замолчать даже самых циничных чиновников. Выяснилось, что один из воспитанников приюта — юноша, стоявший перед комиссией и принимавший на себя все генеральские удары — совершил поступок, достойный первых христиан. В глухую, смертельную метель он бросился под мост Фонтанки за выброшенным младенцем. Он снял с себя последнее пальто и укутал крошечную жизнь, рискуя замерзнуть насмерть.
«Почему не сдали в околоток⁈ Зачем принесли сюда⁈» — кричала на него бюрократия, требуя соблюдения параграфов и инструкций. «Какой околоток в такую пургу? — ответил юноша. — Я достал ее, я за нее в ответе».
В этих простых, грубых словах мальчишки оказалось больше Бога и больше любви, чем во всех уставах попечительских ведомств вместе взятых. Он защищал спасенную им жизнь до последнего. И это не метафора. Стоявший перед нами юноша был смертельно бледен. Его била тяжелейшая лихорадка после переохлаждения, но он держался на ногах исключительно силой воли, защищая свой дом и своих товарищей. Он рухнул без чувств на выскобленные половицы ровно в тот момент, когда комиссия, посрамленная этой святой правдой, отступила. Глядя на этого лежащего в беспамятстве подростка, я думал лишь об одном: пока в наших людях живет такая жертвенная способность к состраданию, Россия не замерзнет ни в какую метель'.
— Там еще есть, — Кот с невозмутимым видом снова потянулся к стопке, зашелестев страницами.
Он сунул мне в руки тонкий листок юмористического журнала.
Я громко, мокро шмыгнул носом, и сфокусировал взгляд.
Статья, подписанная едким псевдонимом Новый Свифт , называлась «Блистательная виктория генерала З *, или Осада сиротских нужников».
