Читаем Тихони онлайн бесплатно

Я представляю девушку на фото, вырывающуюся на поверхность воды. Вокруг нее бурлит река, несущая ее по течению. Темно, она одна и боится звать на помощь, потому что те, кто посадил ее в машину, могут быть где–то рядом.

Знает ли тот, кто выгнал ее из дома, что с ней только что произошло? Может быть, это он ее подставил?

Я пролистываю дневник, вижу страницы, заполненные такими же списками, каракулями, кое–что перечеркнуто, но больше в гневе, а не чтобы исправить ошибку. На полях вырезаны слова, а некоторые страницы исписаны таким мелким почерком, что мне может понадобиться день, чтобы прочитать одну страницу.

Я кладу его обратно на стойку и на мгновение отхожу.

Я не хочу, чтобы со мной играли.

Нет никакой возможности точно узнать, принадлежит ли дневник ей, кому–то еще, или он был подделан как часть какой–то дурацкой истории, которую эти Дикон и Манас разыгрывают с младшими членами моей семьи. Есть причина, по которой у Хоука нет копий ни одной из его страниц на карте убийств. Насколько я могу судить.

Но у меня все равно возникает идея, и я возвращаюсь через секретный вход в свою пекарню. Достав мемуары, которые моя мама дала мне более трех лет назад, с подробным описанием их с отцом истории любви, я несу их обратно в Башню и кладу рядом с дневником Уинслет.

Если они переместятся до моего следующего визита, я буду знать, что кто–то все еще находит способ сюда попасть.

Но главное… Карнавальная Башня кажется местом для историй.

Я снова обыскиваю остальную часть убежища в поисках улик. Под кроватями, вокруг тренажеров, в шкафах и комодах… Нашла наручники, которые, на первый взгляд, могут быть Кейда, но я подозреваю, что Аро использует их на Хоуке, или Дилан на Хантере. Спрашивать не буду.

Мониторы в комнате наблюдения освещают прямую трансляцию с Хай–стрит, Фолл–Эвей–лейн, переулка за моим магазином и экстерьера JT Racing. Есть вид на Фоллзтаун, какую–то старую пожарную часть, которую я не узнаю, и – я щурюсь, вглядываясь – парковку летнего лагеря.

У него должна быть камера на крыше «Глазури». Она бы отслеживала хотя бы этот вход.

Роясь в ящиках, я не вижу телефонов, о которых они говорили, но нахожу чертежи. Я улыбаюсь, доставая их. Разворачивая их, меня накрывает воспоминание – тот день в лагере «Блэкхок» и раскинувшийся на кухонных столах проект горнолыжного курорта Лукаса.

Я сжимаю челюсть, стараясь не поднимать глаза на часы на одном из компьютерных мониторов. Он, должно быть, скоро выезжает в аэропорт.

Почему мужчины считают, что для них действуют одни правила, а для всех остальных – другие? Дикон и Манас хотели отомстить Уинслет за то, что она не любила их брата, а потом использовали ее, не отдавая ей свое сердце. Мужчины в моей семье были жестоки и неуправляемы в своей страсти к любимым женщинам, но их дочерям – и сестре – нужны поводки.

Что Лукас делает в постели с женщинами, если бы он счел Фэрроу Келли или Ноя Ван дер Берга извращенцами, если бы они захотели сделать это со мной? Гребаный лицемер.

Поднимая глаза, я вижу время. 9:42

Сердце подпрыгивает в груди. Позже, чем я думала.

Он сейчас в аэропорту.

Все кончено.

Я кладу чертежи на стол Хоука, прохожу мимо дневника и истории моих родителей на кухонной стойке и выхожу из Карнавальной Башни через зеркало в моем магазине. Выходя через черный ход, я запираю «Глазурь» и направляюсь из переулка, засовывая телефон в один задний карман и ключ в другой.

Я никогда не ходила этой дорогой. Когда я прохожу мимо дома Лукаса, я всегда бегу трусцой. Мне казалось, что будет не так жутко, если я найду способ посетить что–то, связанное с ним, – какое–нибудь место, где он жил, – под предлогом тренировки.

Но это был не просто способ быть ближе к нему в годы его отсутствия. Это было что–то вроде посещения могилы.

Дом Лукаса стоит в нескольких домах от угла, все окна темные, даже на крыльце не горит свет. Я всегда любила этот дом. Мой отец назвал бы этот район «неблагополучным», но на самом деле он просто старый. Здесь нет ТСЖ, которые следили бы за тем, чтобы люди стригли газоны и не парковались на траве.

Я начинаю сворачивать на его подъездную дорожку – синюю, с двумя массивными белыми колоннами по обеим сторонам деревянной лестницы, ведущей наверх, – но слышу низкий гул и замедляюсь.

Я смотрю налево, потом направо, но «Доджа» 1972 года не вижу, но, клянусь, звук именно такой. По моей шее бегут мурашки, откуда–то доносится звук двигателя.

Я взбегаю по пяти ступенькам, слышу скрип дерева, подхожу к двери и хватаю с дверной ручки шкатулку с замком. На ней есть цифры, как на телефоне, – нужно набрать код, чтобы достать ключ. Риелторы вешают их для потенциальных покупателей.

Черт.

Я отпускаю ее и берусь за ручку, в отчаянии слегка поворачивая, и дверь открывается. Я открываю рот.

– Ничего себе…

Повезло. Лукас не из тех, кто так безответственно себя ведет.

Засовывая ногу внутрь, я просовываю голову, вижу пустые паркетные полы, сияющие в лунном свете. Вся мебель исчезла, и в воздухе витает слабый запах свежей краски и «Lysol».