Читаем Обычай страны онлайн бесплатно
Ральф подозревал, что мать и сестра молчали еще и потому, что не до конца понимали, что именно произошло. В их вокабуляре слово «развод» было покрыто настолько темным маревом кривотолков, что ни одна леди не подняла бы руки, дабы развеять его. Они еще не научились различать виды разводов, считая их все одинаково постыдными инцидентами, в которых всегда виновата женщина, но мужчина, будучи невинной жертвой, все равно неизбежно оказывался запятнан. Время, требуемое на «процесс», считалось периодом покаяния, в течение которого родным фигурантов надлежало вести себя так, словно они мертвы; при этом любой прозрачный намек на причину подобного поведения считался верхом неприличия.
Представление мистера Дагонета о деле почти так же сильно расходилось с реальностью. Он лишь сказал, что внук должен «задать жару» виновному; невозможно было заставить его понять, что современная драма о разводе может обойтись и без ловеласа.
– Еще скажи, что в саду не было никого, кроме Адама, когда Ева сорвала яблоко. Говоришь, жена недовольна? Женщина не знает, что она недовольна, пока ей об этом не скажет мужчина. Бог ты мой! Видал я на своем веку расколы, но не думал, что брак можно разбить, как деловое партнерство. Развод без любовника? Да это же… Это так же противоестественно, как опьянеть от лимонада.
После первого взрыва мистер Дагонет замолчал, и Ральф пришел к выводу, что больше всего деда раздражает отсутствие в «скандале» чего-либо джентльменского. Он походил на какой-то непристойный кавардак из мира бизнеса, о чем мистер Дагонет не мог даже приблизительно иметь мнение, поскольку подобного с мужчинами его типа не случалось. То, что это произошло с его единственным внуком, стало, наверное, самым горьким испытанием всей его приятной, размеренной жизни; мысль о том, что он вел себя совсем не так, как надеялся мистер Дагонет, добавила несчастью Ральфа привкус иронии.
Поначалу окружавшее молчание давило на него. Он страстно желал кричать о своем унижении, о своем сопротивлении, о своем отчаянии. Затем он почувствовал ободряющее воздействие тишины и вскоре понял, что говорить тут не о чем. Его преследовали разные мысли: бесконечно всплывали из черных источников его скрытого несчастья, подкрадывались во мраке ночи, затмевали свет дня; но когда он пытался облечь их в слова и применить к внешним фактам дела, они как будто не имели к этому никакого отношения. Радость белого солнечного света вновь покинула его небеса; но он никак не мог связать это с такими практическими вопросами, как необходимость решить, одевать ли Пола в бриджи или штаны и стоит ли на зиму вернуться на Вашингтон-сквер или же лучше снять для себя и сына небольшой домик.
В результате он остался под крышей деда, а в ноябре снова вернулся в контору в относительно здоровом состоянии. Его израненная душа постепенно обрастала коркой равнодушия. Возвращение в старую коричневую комнату на Вашингтон-сквер далось ему нелегко. Стены и столы были уставлены фотографиями Ундины: изображения всех форм и размеров выражали все возможные чувства согласно фотографической традиции. Ральф собрал их все при переезде с Вест-Энд-авеню после отъезда Ундины в Европу, и они возвышались над остальными его пожитками, как царил в его сознании ее образ в ту ночь, когда он сидел в этой самой комнате и мечтал, как воспарит с нею ввысь…
Продолжать жить в окружении ее фотографий было невозможно, и однажды вечером, поднявшись к себе после ужина, он начал снимать их со стен, собирать с книжных полок, с камина, со столов. Затем поискал, куда бы их спрятать. Ящики под книжными полками были забиты старым барахлом; даже опустоши он их, фотографии в массивных рамках, скорее всего, не уместились бы туда. Он заглянул на верхнюю полку комода, но там няня хранила старые игрушки Пола, ведерки для песочницы, совочки и ящик для крокета. Каждый угол заполонили бессмысленные жизненные преграды, и ему трудно было даже подумать о том, чтобы расчистить пространство в этом хаосе.
Одну за другой он начал возвращать фотографии на место и не успел еще поставить последнюю, как услышал снаружи голос сестры. Ральф поспешно водрузил портрет на привычное место на письменном столе, и тут миссис Фэйрфорд, ужинавшая на Вашингтон-сквер и заглянувшая пожелать ему спокойной ночи, быстро заключила его в объятия и вернулась к карете.
На следующий день, придя домой из конторы, он не сразу заметил перемены в комнате, но когда рухнул в кресло и закурил трубку, обнаружил, что с каминной полки на него больше не смотрит фотография портрета его жены, написанного Попплом. Он повернулся к письменному столу, но образ жены исчез и оттуда; обведя взглядом стены, он понял, что все фотографии исчезли. Не осталось ни одного изображения Ундины; они были устранены так искусно, а оставшиеся предметы так хитро переставлены, что перемены не привлекали внимания.
