Читаем Обычай страны онлайн бесплатно
С минуту они стояли лицом к лицу, наконец в полной мере познав глубину взаимного непонимания; затем Раймон отвел от нее взгляд и указал на обрывки бумаги на полу.
– Если ты способна на это, значит, способна на что угодно! – сказал он и вышел из комнаты.
XLIII
Ошеломленная, она смотрела ему вслед, зная, что когда они увидятся вновь, он станет вести себя вежливо и сдержанно, будто ничего не произошло, но все будет продолжаться, как раньше – так, как угодноему . Нечего и надеяться поколебать его уверенность или изменить его взгляды – это все равно что пытаться перевезти крепкую каменную кладку Сан-Дезер на телегах, на которых так легко передвигались здания Апекса.
Ею овладел гнев, как в детстве, не оставив никаких чувств, кроме желания ранить и уничтожать; но сколько бы она ни искала, не могла найти брешь в мощных доспехах мужа, выкованных из привычек и предрассудков. Долгое время она сидела там, где он ее оставил, глядя на портреты на стенах, которые, казалось, объединились в попытке бросить ее в темницу. До сих пор она полагала, что ей все по плечу, но теперь против нее стояли мертвецы: люди, которых она никогда не встречала и чьи имена не могла запомнить, будто устроили заговор против нее под украшенными гербовыми щитами надгробиями в Сан-Дезер.
Взгляд обратился к стоящей под картинами старой мебели теплых тонов и собственному праздному отражению в зеркале над каминной полкой. Даже в этой комнатушке было достаточно дорогих штучек, способных освободить ее от наиболее срочных проблем; а сокровища большого дома, в котором эта комната была лишь крохотной ячейкой, и еще более великолепного дома в Бургундии сумели бы опустошить даже кошелек Моффата. Ей нравилось находиться среди таких вещиц – не понимая их значимости, она считала их подходящими декорациями для красивой женщины, воплощающими редкость и утонченность, которыми она, по собственному мнению, всегда отличалась; если бы она по-прежнему была женой Моффата, он бы дал ей именно такую обстановку и возможность жить, как ей пристало.
Это озарение заставило ее задуматься о том, о чем она многие годы старалась не вспоминать. Впервые после тех далеких, проведенных вместе недель она позволила себе сызнова пережить их краткое приключение. К Элмеру Моффату ее тянуло с самого начала – с того дня, как Бен Фраск, брат Индианы, привел его на церковный пикник в Малви-Гроув, и он тут же захватил Ундину, усевшись рядом с ней в большом экипаже по пути в рощу и заняв место Милларда Бинча (с которым она все еще была помолвлена, пускай и как-то непостоянно и невнятно). Он качал ее на качелях между деревьями, катал по озеру на лодке, целовал, играя в фанты, присудил ей первый приз на конкурсе красоты, который легко организовал и очень галантно провел, и наконец (каким-то образом) ухитрился одолжить у старика Малви коляску и быстроногого жеребца и укатил с ней на огромной скорости, пока Миллард и остальные, глотая пыль, еле ползли следом.
Никто в Апексе не знал, откуда взялся молодой Моффат, и сам он ничего прояснять не стал. Однажды он просто возник из ниоткуда за прилавком обувного магазина Лакэбэка, оттуда перешел в контору «Семпл и Бинч» – торговцев углем, – потом стал стенографистом в полицейском суде и наконец пробрался на водопроводную станцию Апекса. Он жил у старой миссис Флинн на Северной Пятой улице, на окраине трущоб «красных фонарей», не ходил в церковь и не посещал никаких лекций, не выказывал ни малейшего желания совершенствоваться, но каким-то образом получал приглашения на все пикники и праздники, а на ужине общества «Фита Ипсилон», в которое ухитрился вступить, произнес лучшую речь со времен первого полета молодого Джима Ролливера. Братья подруг Ундины объявили его «великим», хотя порой он вел себя слишком грубо, отчего девушки не торопились уделять ему внимание. Но на пикнике у Малви он вдруг обошел всех, и Ундина, уезжая с ним, изведала публичный триумф, так необходимый ей для счастья.
После этого он стал ведущей фигурой среди молодежи Апекса, и никто не удивился, когда «Сыновья Инодава» (местное общество трезвости) пригласили его произнести речь Четвертого июля. Церемония, как обычно, проходила в баптистской церкви, и Ундина, вся в белом, с алой розой на груди, сидела прямо перед кафедрой. Индиана с завистью взирала на нее с менее престижного места, а несчастный Миллард тянул шею из-за спин важных горожан на почетных рядах за оратором.
Элмер Моффат выступил просто великолепно, применяя свойственное ему чередование юмора и пафоса, воодушевляя аудиторию трогательными отсылками к синим и серым, сотрясая ее новой версией истории о Вашингтоне и вишневом дереве (в которой юный патриот срубил дерево, чтобы предотвратить порочное распространение вишневого ликера), ослепляя их умными аллюзиями и подходящими цитатами (он признался Ундине, что всю ночь просидел над сборником Бартлетта), а закончил так, что военные пенсионеры в первом ряду прослезились, а жена пастора заметила, что немногие проповеди, произнесенные с этой кафедры, имели столь духоподъемный эффект.
