Читаем Богун онлайн бесплатно
Однажды мать родила! * Мы ляхов хотим резать! * О чем Польша думает днем и ночью. Гетманская волчица * Ночь Тараса * А прямо наденьте!
Ручей шумел, стекая по валунам и камням отвесной скальной стены. Из оврага, казалось, не было выхода. Лишь прищурив ослепленные солнцем глаза, можно было разглядеть почти невидимый вход в пещеру, скрытый водопадом. Богун нахмурился.
— Чертов Яр… — буркнул он ехавшему рядом молодому казаку-бандуристу. — Дурное место.
— Выговский выбирал, не я, — тихо шепнул казачок.
Бахматы и волошины казаков захрипели, когда они проезжали через порог пещеры. Богун равнодушно окинул взглядом груды черепов и костей внутри грота. Молодцы крестились и бормотали молитвы.
— Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое… Да приидет Царствие Твое…
Они въехали в долину, окруженную скалами. Ручей исчезал между валунами, протекал мимо разрушенной мельницы. Рядом стояла полуразвалившаяся хата, вокруг которой суетилось множество казаков и слуг, белели пологи шатров, фыркали расседланные кони, а в котлах варилась саламаха.
Тарас соскочил на землю. Помог спешиться Богуну. Левая рука полковника безвольно висела; гримаса боли исказила изрытое шрамами лицо казака.
— Жди меня здесь.
— А можно хоть послушать? Ужасно любопытно, что Выговский скажет.
— Это рада старшины, — рявкнул полковник. — Ты знаешь, что ухо, которое слишком много слышало, отрубают вместе с головой.
Богун направился к разрушенной хате. Он наклонил голову, входя в главную избу. Прибыл последним. И, кажется, несколько поздно, учитывая, что шайка с паланкой на дубовом столе была уже почти пуста.
— Слава Богу.
Казаки приветствовали его гулом и поклонами. Савва Савич, полковник каневский, низко опустил голову, подперев подбородок видавшей виды ордынкой. Оселедец — длиной почти в пядь — свисал с левой стороны его покрытого шрамами лба. Савич косил налитыми кровью глазами из-под седых, кустистых бровей. Рядом на лавке растянулся Яким Пархоменко — полковник чигиринского полка. Он лениво попыхивал люлькой и время от времени сплевывал под стол. По другую сторону дремал Борис Кильдиев, человек слабого ума, который стал полковником корсунским по милости Хмельницкого за то, что мог с ручными медведями бороться. А главное — как говорили по куреням — в политике он не смыслил. И именно эта политика стала причиной того, что прошлой осенью многие молодцы из корсунского полка пошли на корм воронам и воронью[38]. По другую сторону стола сидели: Баран Худой, полковник черкасский — пожилой казак с оселедцем, закрученным вокруг левого уха, в бараньей шубе, с одним вечно прищуренным глазом. На его бритой голове, словно в русской летописи, была записана история казацких побед и поражений. Темный шрам, пересекавший левую бровь, был еще из-под Старицы, со времен давних, сегодня уже почти забытых казацких бунтов. Дыру на виске сделала ему пуля из мушкета под Каменным Затоном[39], когда четыре года назад он вместе с реестровыми казаками перешел на сторону Хмельницкого. Правое ухо он потерял под Константиновом, несколько пальцев на правой руке ему отстрелили под Берестечком, где он прикрывал бегство татар и казацкого гетмана. Рядом сидел молодой Степан Гроицкий, подполковник гуманский. За столом и на лавках расположились еще с десяток сотников и остальные молодцы.
— Неужто это будет Черная Рада[40]? — начал Богун, садясь на лавку. — Ибо если так, то скоро мы будем свысока на мир взирать. Так нас возвысят, как ту Елену, что до сих пор в чигиринских воротах голым задом своим сверкает.
Полковники захохотали, фыркая и брызгая слюной. Худой аж за бока схватился, а Савич высунул желтый язык. Веселье длилось недолго. Даже так далеко от Суботова было небезопасно вспоминать о судьбе той Елены[41], которая, став женой Хмельницкого, спуталась с любовником и вдобавок украла из погребов несколько бочек дукатов. До сих пор ее останки качались у ворот в Чигирине, а старого Хмеля брала лютая злоба при одной мысли о том, что ему так коварно наставили рога, какими мог бы похвастаться олень из заднепровских боров, некогда принадлежавших князю Яреме.
— Не о чигиринской шлюхе нам сегодня советовать, — сказал Иван Выговский[42], генеральный писарь. — Вы меня хорошо знаете, паны-братья, и знаете, что вот уже почти четыре года я служу войску запорожскому. Кто думает иначе, пусть назовет меня лжецом, однако предупреждаю, что за оскорбление будет собачьим лаем из-под лавки ответ держать!
Одобрительный гул послужил ответом.
— Вы не сегодня узнали, что батько Хмельницкий худо нашими делами занимается. Я созвал вас сюда, чтобы вы узнали о его замыслах. Ибо что он замышляет злое — это дело верное.
Наступила тишина. Пархоменко перестал курить люльку, даже Кильдиев открыл мутные глаза.
