Читаем Богун онлайн бесплатно
— Выпил, выпил, ничего не оставил!
— Да благословит его Господь Иисус в детях!
— Пан-брат, иди же в мои объятия! — крикнул молодой шляхтич, очевидно, хозяин этого банкета, обхватив Дантеза за талию. — Я — Михаил Станиславский, хорунжий галицкий!
— Иди же и в мои объятия! Я — Самуил Свирский, товарищ хоругви Его Милости Любомирского.
Дантез замер. Свирский шел ему навстречу с распростертыми объятиями. Они обнимались мгновение. Убийца и его жертва. Бертран почувствовал, как его пронзает холод. Он не знал, что сказать. Ни одно слово не шло из сдавленного горла.
— За ваше здоровье, — сказал Свирский, выпивая с ним. — А садись-ка с нами, пан солдатик! Позволь, я тебе остальную компанию представлю!
— С превеликой… охотой, — пролепетал побледневший Дантез.
— Вот его милость пан Ян Одрживольский, первый полковник Речи Посполитой. Тебя еще на свете не было, кавалер, когда он под Дмитрием Самозванцем с московскими сукиными детьми воевал!
За столом сидел старик с крепким, но воинственным лицом, украшенным седой бородой. Он выпил с Бертраном, когда тот низко ему поклонился.
— А вот пан Пшедвоеньский, подстолий цехановский. — Свирский указал на усатого шляхтича с веселой, искренней мазовецкой физиономией, одетого в жупан из златоглава, подпоясанного шелковым поясом, за которым торчал турецкий кинжал. Такого огромного рубина, какой был в его навершии, Бертран не видел никогда в жизни.
— А вот и пан Лещинский, подкоморий познанский. Славный собутыльник. Но если у тебя девка под рукой, так запри ее в каморе, потому как падок он на женскую добродетель, что кот на шкварку!
— А заткни-ка ты рот, старый пьянчуга! — крикнул названный, смуглый шляхтич с лицом, испещренным шрамами. — Ты сам ни одной вдовушки не пропустишь, старый козел! Сам за одной полмили гнался, пока она в овине не заперлась.
— Сама зависть твоими устами говорит. Ибо кто в итоге овин взял? Я это сделал. А ваша милость с шишкой на лбу уехал не солоно хлебавши!
— Твое здоровье — в мою глотку!
— Ваше здоровье — в наши глотки!
Дантез с трудом осилил очередной тост. Свирский указал ему место рядом с собой, слуги тут же поставили перед ним серебряный кубок и подлили вина.
— А ваша милость, в каком полку служите? — спросил Лещинский.
— Под Его Княжеской Милостью Богуславом Радзивиллом.
— Стало быть, в княжеском полку, в том, где теперь новый оберстлейтенант?
— Недавно службу начал, но думаю, что под таким славным воином, как его милость пан гетман, добуду славы.
— О, не только воинскую, но даже и вечную можешь, ваша милость, заработать, когда получишь от казаков саблей по башке или пулей в задницу, — Свирский подкрутил ус.
— Что поделать, — буркнул Лещинский. — Нам служить, а не мудрствовать!
— Мы не обязаны гибнуть за милость его милости Калиновского, — ответил Свирский.
Словно искра проскочила между ротмистрами, поручиками и полковниками. Дантез съежился на скамье, сделал вид, что его поглощают исключительно карпы и осетры на блюде — увы, мясо, щедро приправленное перцем и шафраном по польскому обычаю, есть было невозможно. Он чутко навострил уши. Воистину, гетман был прав. Неладно творилось в лагере в последнее время.
— Я знаю, о чем ты говоришь, Самуил, — сказал спокойным, величественным голосом Одрживольский. — Заклинаю тебя, оставь эти мысли, пока не поздно.
— Раз ты знаешь, о чем я думаю, то, пан-брат, скажи нам это прямо, пан первый полковник Речи Посполитой.
— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю! О конфедерации! Не нужны нам бунты в войске, которое является последней опорой Речи Посполитой, когда Хмельницкий голову поднимает!
— Речь Посполитую весьма трудно защищать с пустым желудком, — буркнул Свирский, разрывая пополам жирную пулярку. — Скажи это панам-товарищам из хоругвей. Спроси их, почему они льняным семенем и родниковой водой живут уже с самой Пасхи.
Одрживольский ударил булавой по столу, и со звоном подскочили жбаны, кубки и скляницы.
— Попридержи язык, пан-брат, покуда я добр, — прохрипел он. — Я тебе не дам бунтовать коронное рыцарство! Ты хочешь конфедерации, якобы для блага войска. А мне видится, что речь у тебя идет о чем-то совсем ином. О своеволии, о солдатских насилиях. О контрибуциях, что сдирают с хлопов и мещан. О разбое. И о том, чтобы тебя избрали маршалком союза.
— Нет, — спокойно возразил Свирский. — В гробу я видал и заслуги, и са́ны. В гробу я видал и двор, и королевичей, и всю их политику. Я лишь подвожу счет прибылей и убытков панов-братьев, что несут военную службу. Годами мы собственной грудью заслоняем Речь Посполитую от казацкой лавины. Под Константиновом, под Збаражем и Берестечком! И где за это плата? Где заслуги? Где жалованье и постой для пехоты и драгун? Сейм сорван, король о войске не думает, а гетман ради своей корысти в Молдавию идти хочет. Вот как с нами Речь Посполитая обходится — точь-в-точь как некогда с казаками. Словно мы ногти, которые надобно время от времени подстригать, чтобы, не дай бог, не превратились в дьявольские когти.
