Читаем Богун онлайн бесплатно
— А я вам скажу, — загудел пан Пшедвоеньский, — что если бы казаки жили не во владениях Вишневецких и Потоцких, а в Мазовии или в Малой Польше, то никогда бы не было казацкого бунта, потому что никто из панов-братьев их бы не обижал. Кто во всем этом виноват? Королевичи украинные, которых на западе Короны нет.
— Смешно мне, — с презрением сказал Барановский, — слушать вас, мазуров, панов-братьев из Великой и Малой Польши, с Подляшья, из люблинского воеводства. Что вы знаете? Разве вы когда-нибудь защищались от татар? Разве испытали на собственной шкуре казацкий бунт? Сжег вам когда-нибудь резун фольварк или усадьбу? Да такую, что стоит двадцати ваших паршивых мазовецких захолустий? Когда я тебя, пан Пшедвоеньский, слушаю, знаешь, что я слышу?
— Не знаю.
— Плач моих деток, когда им чернь косами головы отсекала, — сказал Барановский таким голосом, что разговоры за столом замерли. — Крики жены, когда ее десять казаков по очереди насиловали. От Брацлава до Чернигова, от Киева до Корсуня била нас чернь украинская и казаки страшно. Убивали чем попало. Убивали топорами, осниками, кистенями, серпами глотки резали, буравами глаза вынимали, били оглоблями, штакетинами из заборов. Косами разрезали рты от уха до уха, говоря: «Хотел ты, лях, иметь Корону от моря до моря, так вот тебе теперь Речь Посполитая от уха до уха». Я видел, как они насиловали девиц. Как отрубали руки и ноги. Как украшали шляхетскими детьми деревья и кресты. Как за глоток горилки в плен орде наших деток отдавали. Как беременным женщинам вспарывали животы, а плоды пекли на копьях; как зашивали им дикого кота в живот вместо ребенка. Как моего друга, пана Теодора Ельца, хорунжего киевского, живьем в усадьбе сожгли. Как пана Александра Немирича до смерти оглоблями забили. Как Полегенко в Киеве топил священников и монахов в Днепре. Как князю Четвертинскому собственный мельник пилой голову отрезал, а прежде на его глазах жену и дочерей обесчестили. Как чернь доставала трупы из могил, клала тела жен на мужей и говорила: «Множьтесь, ляхи, и заселяйте землю польскую», как жгла усадьбы и села…
Барановский уже не сидел. Он кружил вокруг стола, заглядывая в глаза шляхтичам.
— Если же за все это вы, шляхта Польши и Руси, не отомстите за ваших гербовых братьев с Украины, если будете здесь о мире говорить, шеи гнуть перед взбунтовавшимся хамством, то знайте, что я вас за благородных не считаю. Тогда вам навоз на поля возить. Тогда вам на шаровары сзади клапаны нашивать, как содомиты во Франции делают. Тогда вам баб сватать, у москаля псарем служить. Тогда вы не коронные сыны, а псы и сукины дети… И вот что я вам скажу: пес вас ебал!
Одрживольский схватил ротмистра за руку, прижал к столу и вскочил на ноги.
— Довольно!
Барановский замолчал. Самое время. Паны-братья уже повскакивали из-за стола, в руках шляхты блеснули сабли, чеканы и обухи.
— Я отомстил, — закончил пан Барановский. — Но этого все еще мало. Вот, две недели назад, прежде чем его милость пан гетман в Глиняны меня вызвал, настиг я в степях над Бугом пятерых казаков. Молодцы из них были знатные, рыцари православные, что зарубили старого бернардинца, который прятался в заброшенной усадьбе. Поверьте, когда увидели меня те воины запорожские, на колени пали и стали молить о пощаде. Славно мне ко сну кричали, весьма потешно на колышках скакали. А когда я с них кожу сдирал и глаза буравами сверлил, то такие шутки шутили, что я слезами от смеха заливался. Представьте себе, один из них предсказал, что королевскую корону три черных орла заклюют, но поднимет ее и наденет на голову рыцарь польский, у которого будет щит на щите, и этот самый рыцарь Украину успокоит. Ну же, может, это кто-то из вас, ваши милости? Что вы на это скажете, пан Пшедвоеньский? А ты, пан Лещинский? Не носишь ли, часом, два щита перед собой?
— Щит на щите… Так это ж может быть герб Янина. А я — Ястржембец.
— Вот видишь, пан-брат. Правильно я казака на кол посадил, потому что он лгал.
— И что, легче после этого вашей милости?
— Нет, пан-брат. А знаешь почему? Потому что предводитель этих резунов от меня ушел. Отделился от них, избежал кары, а когда мы его по степям гнали, в реку с конем прыгнул. Молод был и красив. До конца жизни я его запомню. А как уже на колышке ножками засучит, так я ему на его бандуре такую думку сыграю на два сердца, что он с колом в заднице в пекло полетит.
— Пан Барановский, — сказал полковник Одрживольский. — Оставь нас одних.
— Ради седой бороды вашей милости, не перечу. Сударь Свирский! Я напоминаю вашей милости, что сегодня…
— Я не забыл об этом, ваша милость пан-брат.
Барановский рассмеялся, повернулся и вышел из комнаты.
Только теперь Дантез осмелился оглядеться. Он слышал все, о чем говорили паны-братья, и теперь, обливаясь холодным потом, обдумывал их слова. Поистине, он не понимал, о чем во всем этом шла речь, кроме обычной, банальной мести казакам. Черт побери, какое ему дело до Украины и будущего Речи Посполитой? Он должен был лишь убить Свирского.
