Читаем Богун онлайн бесплатно
— Ваша милость, простите за беспокойство, — сказал он. — Мы увидели карету и трупы. И подумали, что здесь насилие творится.
— Верно, ваша милость, думали, — произнесла Евгения низким, красивым голосом. — Мы — жертвы разбоя. На нас напала… своевольная компания под предводительством… вот этого кавалера.
И тут она внезапно указала на Дантеза!
Бертран замер. Этого… Этого не могло быть…
— Этот человек, — Евгения зарыдала, глядя на француза, — хотел меня обесчестить!
Молодой шляхтич посмотрел Дантезу прямо в глаза.
— Стой и не двигайся, ваша милость! — процедил он. — Отдай оружие и следуй с нами к старосте! Ты виновен в разбое и насилии, и так как схвачен in recenti на месте преступления, тебя ждет суд и виселица!
— Это ложь… Подлая ложь, — пролепетал Дантез. — Я… Я защитил эту даму… Сударыня, как вы можете… Скажите, что это неправда.
— Уведите его отсюда! — крикнула Евгения. Слезы текли на ее шею, на рваное платье и грудь, которую она неуклюже прикрывала обрывками ткани. — Это все его рук дело!
У Дантеза было чувство, будто он летит в бездонную пропасть. Конные челядинцы и слуги бросились к нему с обнаженными саблями.
— Отдай оружие, сударь кавалер! — повторил шляхтич. — Мы ведем тебя к старосте.
Дантез закрыл глаза. Он знал, что у него нет ни малейшего шанса. Он даже не почувствовал, как у него из рук вырвали рапиру и гарлач, как толкнули вперед, связали руки и бросили на коня. Его разум поглотила ночь…
***
…которая как раз подходила к концу. Дантез поднял голову. Высоко вверху, в изломе стены, было маленькое окошко; сквозь решетку он видел серое небо. До рассвета оставалось недолго. Дантез знал, что как только первые лучи солнца осветят небосвод, за ним придут гайдуки; отведут в часовню, к священнику. А потом повезут на скрипучей телеге прямо на городскую площадь, на которой…
Как это могло случиться? Как могло дойти до того, что такой достойный и благородный человек, как он, теперь ждал исполнения приговора? Его жизнь оказалась дешевле истлевшей тряпки, пучка соломы с деревянного лежака в подземелье пшемысльского замка. И подумать только, все из-за того, что он всю жизнь старался быть верным принципам, вложенным в него отцом.
«Честь, сын мой, — это то, что ты даешь себе сам, и только сам можешь у себя отнять».
Кто это сказал? Бормотал ли это, погруженный в молитву, Шмитке, вечно пьяный рейтар из полка Денгофа, которого должны были повесить вместе с Бертраном? Или, может, Мошко Кросненский, еврей, слуга Валентия Фредро, обвиненный в чеканке фальшивой монеты?
Нет, это был голос отца Бертрана, Жан-Шарля де Дантеза, капитана королевских мушкетеров, который, как глупец, дал себя убить, защищая честь и короля Людовика под Ла-Рошелью. Когда случилась стычка с гугенотами, он не захотел бросить знамя и бежать, как его товарищи, проявившие куда большее здравомыслие. Жан-Шарль погиб, изрубленный в куски. А если бы он спасся, то, возможно, уберег бы свое состояние, не позволил бы родственникам отобрать его у молодой вдовы и крохотного сына. И тогда он, Бертран де Дантез, не должен был бы ввязываться в интриги, подставлять шею за маркизу де Бренвилье, бежать с родины со смертным приговором, впутываться в очередную авантюру и, в конце концов, болтаться на пеньковой веревке в Речи Посполитой, куда он прибыл как придворный Марии Людовики.
И все из-за его глупости и чести. Чести, что заставила его вступиться за проклятую Евгению. Глупости, что побудила его остаться у кареты и отдать Реньяра в руки старосты. Ведь если бы он бежал, то был бы сегодня свободным человеком.
Бертран боялся смерти. Он дрожал, рыдал, сломленный страхом. До сих пор он не знал, что такое страх. Не боялся смерти на войне, на поединке, от клинка шпаги или вражеской пули. Но ужас перед казнью за преступление, которого он не совершал — более того, совершению которого пытался помешать, — пробирал его до костей. Он не знал, что будет делать там, на эшафоте. Хватит ли ему сил пойти на смерть с поднятой головой? Или он начнет скулить о пощаде, и помощники палача потащат его, воющего, как зверь, до самой погибели? Позволит ли он спокойно накинуть себе петлю или обмочится в плюдрах, наделает от страха, прежде чем из-под его ног выбьют лестницу?
…Честь — это то, что только сам можешь у себя отнять. Сколько стоила его родовая гордость здесь, в этой башне? Что теперь значили слова его отца?
На лестнице, ведущей на нижний ярус подземелья, раздались шаги. Француз вздрогнул, перекрестился и начал молиться. Вскоре свет пламени озарил камеру, и в проходе за решеткой встали вооруженные челядинцы.
— Пан француз, — сказал старостинский вахмистр, — theatrum готов. Пойдемте с нами, да не бойтесь. Мастер лучший из самого Беча приехал, гроб вам сколотили из доброй сосны, по два гроша за доску. Похороны будут братские, со священником и хоругвями, что и у воеводича лучше бы не было. Городские советники постарались, ведь это же честь для города — француза, чужеземца хоронить. Так что пойдемте с нами в часовню, чего время терять.
