Читаем Богун онлайн бесплатно
— Мои детки, — прохрипел Барановский Дантезу на ухо. — Мои дети говорят со мной… Пока они будут за твоей спиной, до тех пор можешь быть уверен в моей сабле.
— А если перестанут?
— Может, — Барановский оскалил желтые, щербатые зубы, — может, я тебя убью.
***
— Ясновельможный пан приказал не впускать…
Дантез бесцеремонно оттолкнул корчмаря и открыл дверь в альков. Еврей попытался протестовать, но умолк, когда сопровождавший француза вахмистр рейтаров схватил его за бороду, вскидывая голову вверх. Бертран вошел в комнату, обитую турецкими шпалерами. За столом, заставленным жбанами с вином и оловянными кубками, сидел шляхтич в гранатовом, приталенном вамсе, расшитом золотой нитью, украшенном золотыми наконечниками и искусным пендентом. Он был в расцвете сил, с седеющими висками, навощенными, подкрученными вверх усами и подстриженной на шведский манер бородкой. На коленях у пана-брата покоились две потаскухи в атласных, пурпурных платьях, обнажавших шеи и плечи до самых краев больших, румяных грудей. Одна из продажных девок была рыжей, с волосами, заплетенными в длинную косу, переплетенную лентами, другая — черноволосой, со слегка раскосыми глазами.
Шляхтичем же был сам Зигмунт Пшиемский[36] герба Равич, генерал коронной артиллерии.
— Бал окончен, мои дамы! — сказал он и медленным, но решительным движением спихнул своевольных девиц с колен. — Оставьте нас одних и подождите в горнице. Я с вами еще не закончил!
Хихикая, но и дуясь, потаскухи побежали к двери. Дантез снял шляпу и поклонился.
— Долго, ваша милость, заставили себя ждать, — буркнул Пшиемский.
— С позволения, пан генерал, вы здесь времени не теряли, — рассмеялся француз. — Видно, что как истинный солдат каждую минуту обращаете на забавы и удовольствия.
— Сегодня живем, завтра гнием, пан-брат. Сейчас в борделе веселимся, завтра со смертью потанцуем. Садись и говори смело, в чем дело.
— Я пришел от его милости гетмана польного коронного…
По лицу старого солдата пробежала едва заметная гримаса. Дантез заметил ее сразу.
— Ясноосвещенный пан Калиновский весьма сокрушается, что ваша милость не поддерживает его военных планов.
— Не лги, сударь Дантез, — буркнул Пшиемский. — Оставь-ка свои сладости и любезности, здесь не Версаль и не Королевский замок, а паршивая еврейская корчма. Его милость пан гетман охотно видел бы меня на носилках, в гробу. Вместе с остальными панами ротмистрами и полковниками. Во всем коронном войске нет, пожалуй, ни одного человека, которого он не называл бы псом или сукиным сыном. Я солдат, свои обязанности знаю. Я послушен. Но военные планы пана гетмана — это безумие. И я не изменю своего мнения, хоть бы ты мне вернул неаполитанские суммы или это жидкое пойло, как Иисус Христос, в лучшее венгерское превратил.
— Ваша милость не боитесь начальству перечить?
— Пан Дантез, — рассмеялся Пшиемский, — я старый солдат. Ей-богу, я больше битв провел, чем ваша милость девок по стогам обнимали. Поверь мне, я не боюсь гетманского гнева. Но что знаю, то прямо в глаза и говорю. Если Калиновский попытается нарушить Белоцерковские пакты и дать Хмельницкому бой, то горе нам!
— Его милость гетман не хочет допустить, чтобы казацкая голытьба в Молдавию пошла. О чести девицы здесь речь и ее достоинстве. О донне Розанде[37]…
Пшиемский весело рассмеялся. Он подлил вина в кубки и сделал большой глоток.
— Честь панны Розанды в султанском серале осталась. А я знаю, что старый шельма Лупул сватает девку Калиновскому или кому-то из его семьи в обмен на помощь против Хмеля. Лучше в зятья пан польский, хоть бы у него и солома из сапог торчала, чем пьяный Тимошко, дегтем мазанный. Ради такого-то дела, да что там! — ради своей корысти — Калиновский хочет пожертвовать коронным рыцарством, с трудом собранным для обороны Речи Посполитой. Хочет повести на верное поражение мои пушки, моих пушкарей и фейерверкеров, орудия, которые я получил в наследство от его милости покойного Кшиштофа Арцишевского, который их словно дьяволу из пасти вырвал. А я на это говорю: вето!
— Не боитесь гетманского гнева?
— Polonus nobilis sum, omnibus par. Послушай, сударь кавалер, что я скажу. В год от Рождества Христова 1646 я должен был вербовать в Короне пехоту для твоего короля Людовика, которого придворные называют Версальским Солнцем. Однако я предпочел службу Речи Посполитой, хоть здесь и туго с дукатами и рейхсталерами. И все же я лучше буду сидеть в Диких Полях, чем в Версале. А знаешь почему, сударь кавалер?
— Поистине, никак не могу догадаться, пан генерал.
— Потому что здесь, в Короне Польской, я свободный человек и гражданин. А в твоей Франции я должен был бы сидеть тихо, безропотно исполняя королевскую волю. А ослушайся я, так сложил бы голову на плахе или отправился в Бастилию, в казематы. Или сошел бы с этого света от яда, а то и от удара наемного убийцы, как граф Валленштейн, которого тирански извели со свету двадцать лет назад.
