Читаем Astrid онлайн бесплатно
Когда я шел по льду Таганрогского залива весной сорок второго года, мне трудно, невозможно было представить далекий восемьдесят третий год… Но вспомнить сейчас все, о чем я тогда думал, тоже трудно. Как ни странно, но мне кажется, что чувства в памяти хранятся надежнее. Я помню, что мне было сначала страшно. Потом этот страх отступил. Все больше крепла надежда: «Дойду! Увижу своих… Буду у своих…» Я и думал об этом, и старался не думать — боялся сглазить. Это было похоже на чувство, которое бывает в игре, когда тебе везет. Думать об этом было радостно — это я помню. С такой радостью не могла сравниться ни одна другая, какую я переживал раньше.
Я шел уже третий час. Усталость начала постепенно вытеснять все чувства и мысли. Ноги болели. Я мог часами гонять футбольный мяч по Степку́, но одно дело гонять в футбол, другое — идти по льду.
Я растер пятку. Боль становилась все острее. Я сел на лед и снял валенок. Оказывается, на пятке протерся носок. Я опустил его, кое-как подвернул и снова сунул ногу в валенок. Вроде стало полегче. Но ненадолго: пятка уже была растерта. Я шел теперь прихрамывая.
То, что я испытывал недавно, радость, стало убывать. Казалось, ближе к цели, почему бы это? Мной стало овладевать другое чувство — тревога. Это было, как я теперь понимаю, помимо моей воли и моего сознания. Нога болела все сильнее, и я, естественно, шел медленнее. Берега больше я не видел. И мне начинало казаться, что я потерял ориентировку. Трубы металлургического завода, которые служили мне маяком, тоже больше не просматривались. Я шел теперь вслепую, одним чутьем. И мог, конечно, сбиться с пути — выйти в открытое море или напороться на берег, где немцы с пулеметами. Прожекторы они почему-то зажигать перестали.
Я шел уже не меньше четырех часов. Меня стал одолевать страх, что я заблудился. Он становился сильнее страха перед немцами. Я несколько изменил направление, взял как я считал, ближе к берегу.
Мелькнула мысль: может, вот здесь, за торосом, отсидеться, пока не станет развидняться? Тогда и сориентироваться будет легче. Как я теперь понимаю, во мне заговорила тогда усталость: хотелось посидеть, отдохнуть. Нога болела… И мысли невольно пошли в этом направлении. Но все-таки здравый смысл, воля одолели. Я пошел дальше. Небо в той стороне, где были наши, стало как будто светлеть. Бывает такое время, когда рассвет начинает едва брезжить, только угадывается, и кажется, что это еще не рассвет — просто твои глаза стали лучше видеть в ночи, попривыкли.
Силы были на исходе. Нога болела нестерпимо. И тут я заметил как бы темную полоску, которая просвечивала сквозь белесую предутреннюю мглу. Берег! Камыши!.. Камыши росли только у Морского Чулека и Синявки! Значит, я прошел!.. Значит, здесь уже должны быть наши! Я сел на лед и заплакал… Я плакал и был рад, что меня не видят ни Спирка, ни Юлька… Слезы беззвучно лились по щекам. И вдруг они прекратились. Высохли. Я поднялся и пошел к берегу.
Меня остановил крик:
— Стой! Кто идет?
— Свои! Свой я!
— Стой, тебе говорят!
— Свои!..
— Ложись…
Я упал. Ко мне подошли двое. Заставили встать.
— Смотри, мальчишка совсем… Ты откуда?
— Из Таганрога я, из Таганрога… Ведите меня к командиру.
— Ну пошли, разберемся…
Меня привели в теплую хату. Воздух был спертый, пахло немытым телом, портянками. Красноармейцы лежали впокат на полу, на шинелях и на чем попадя.
Красноармеец, который привел меня, стал будить молодого, с усиками:
— Товарищ лейтенант! Вставайте… Мальчишку вон задержали… Говорит, из Таганрога.
— Какой еще мальчишка? — Лейтенант нехотя поднялся с лежанки. Почесал волосатую грудь: ворот его полотняной нижней рубахи был расстегнут. Посмотрел на меня сонными глазами: — Так откуда ты?
— Из Таганрога, — повторил я.
— А не врешь?
— Честное комсомольское слово.
— Ладно, сейчас я оденусь — разберемся… Кравченко, возьми его пока в караульное помещение, я сейчас приду…
С красноармейцем Кравченко (на всю жизнь запомнил я эту фамилию, а вот фамилию лейтенанта до сих пор не знаю. Никто ни разу не назвал его по фамилии) мы пришли в другую хату. И здесь было жарко натоплено и все спали. Один только сидел у керосиновой лампы на стуле и зашивал рукав гимнастерки.
— Садись, — сказал Кравченко. — Есть хочешь?
— Мне бы попить, дядя…
— А вон ведро.
Губы пересохли. В горле першило. Я черпнул из ведра алюминиевой кружкой и припал к ней. Выпив одну, зачерпнул вторую… Я физически чувствовал, как вода идет по мне, как она меня наполняет. И с ней возвращались силы. Я оторвался от кружки на мгновение, передохнул и допил.
— Как же ты шел? — спросил Кравченко. — Все время морем?
— Морем.
— У них же мины там…
— Мины. А я тропку знаю.
В это время в хату вошел лейтенант. Теперь он мне казался еще моложе. Лейтенант снял полушубок, шапку. На груди у него был орден Красной Звезды. Я никогда не видел ордена так близко… Лейтенант, видно, заметил мой взгляд. Едва заметная улыбка тронула его губы.
— Ну, рассказывай все по порядку.
Я стал рассказывать про Спирку, про Юльку, про Спиркино ателье.
— Ты покороче…
