Читаем Astrid онлайн бесплатно
— К счастью, да. Они живут в новом районе, около зоопарка. Этот район почти не пострадал.
— В Ростоке были заводы Хейнкеля.
— Да. Как ни странно, заводы тоже не пострадали. Похоже, налет не преследовал военных целей. Это был акт возмездия. После налета на Кёльн и Росток Гитлер, выступая в берлинском Спортпаласе, грозился покарать англичан. Я слушал его выступление в биерштубе. Со мной за столиком сидел летчик, обер-лейтенант. Он тоже приехал в отпуск. Только его часть стоит на Западе. «Чем? Чем мы покараем Англию? У нас нет сил. Все забрал ваш Восточный фронт», — сказал он мне.
— А что вообще говорят о войне, о Восточном фронте?
— Разное. Люди очень осторожны. На словах — оптимизм, но ведь люди — не дураки. Они понимают, что мы увязли в России, а это серьезно. Да и налеты производят удручающее впечатление на Германию.
— Неужели этим летом война не закончится?
— Вы очень наивны, Астрид. Как она может закончиться летом? Наверное, наша армия предпримет новое большое наступление. Но удары русских прошлой осенью и зимой под Ростовом и Москвой показали, что их силы далеко не исчерпаны. Было бы наивным полагать, что всю зиму они просидели сложа руки. Уже прошлое лето принесло нам немало сюрпризов. Думаю, нынешним летом их будет не меньше.
Вернувшийся из отпуска Кёле тоже рассказывал о Ростоке, о жертвах среди мирных жителей. В главном управлении интендантской службы в Берлине, где он был, тоже говорили о большом летнем наступлении на Востоке. Один высокопоставленный чиновник сказал ему, что поскольку война приняла затяжной характер, то прежде всего должны быть решены хозяйственные задачи. Уголь, железную руду, никель, продовольствие дает захваченная Украина. Теперь нужна нефть.
— Из его слов я понял, что одним из главных направлений летнего наступления будет Кавказ — Грозный, Баку. Как вы здесь жили, Астрид, без меня? — спросил Кёле.
Конечно, ей пришлось рассказать об истории с Бергманном, о Юре, о разговоре с Дойблером и Стояновским. Астрид еще никогда не видела Кёле таким сердитым.
— Вас нельзя оставить одну ни на один день! Мы не спасательная команда! Хорошо хоть у вас хватило ума не взять наживку, которую вам подсунул Бергманн второй раз.
— Вы думаете?
— Здесь и думать нечего! Вы не имели права идти к Скутаревскому! Вы не имели права делать попытку спасать этих людей! Это не ваше дело! И не мое! Если бы я занимался «благотворительной» деятельностью, подобной той, которой занялись вы в мое отсутствие, я бы уже сгорел десять раз.
— Но, Кёле…
— Я ничего не хочу слушать! Да! Жалко. Но у нас жестокая работа, и мы не имеем права даже на жалость. Хотя на этот раз как будто все сошло благополучно, но я не сомневаюсь, что вы попали к ним на заметку. В вашем досье уже появилась неприятная запись, и ваши возможности как агента теперь ограничены.
— Не преувеличиваете ли вы, Кёле? Дойблер был со мной, как и прежде, откровенен.
— На откровенности они, возможно, и хотят вас поймать. Не знаю, что мне делать с вами? На наш фронт приехал генерал Макензен. Он получил под свое командование танковый корпус. Его штаб в Юзовке. Я хотел вас послать туда, но теперь не знаю, посылать или нет?
— Я буду очень осторожна, Кёле. Я буду осторожна, — повторила Астрид.
— Хорошо, — после некоторой паузы, немного успокоившись, сказал Кёле. — Только обещайте мне раз и навсегда, что вы никогда без моего разрешения не предпримете рискованного шага, подобного тому, который предприняли.
— Обещаю.
— Я всегда считал, что работать с женщинами трудно, — посетовал Кёле.
— А вы в своей жизни и работе всегда поступали абсолютно правильно? — Последние слова несколько задели Астрид.
— Да нет, допускал, — сознался Кёле, смягчившись. — Поймите, Астрид, у меня тоже есть сердце. И оно нередко не в ладах с разумом. Но если дать волю сердцу — это гибель. Наша работа должна быть кропотливой, повседневной, незаметной. Незаметной! Понимаете? Никаких подвигов! Героических поступков! Как можно меньше риска. Никакой торопливости. Только в этом случае можно надеяться на какой-то успех.
Вечером Урбан принес краски. Астрид, все еще под впечатлением тяжелого разговора с Кёле, была не в настроении.
— Что-нибудь случилось? — спросил Матиас.
— Нет! Ничего! Немного нездоровится.
— Но вы нужны мне, Астрид, жизнерадостной.
— Отложим тогда работу.
— Как хотите. — Урбан немного обиделся. Он так ждал этого часа. Но что поделаешь… — Я хочу вам показать автопортрет Отто Панкока, — сказал Матиас.
— Отто Панкока? Разве он не арестован?
— Нет. Он живет сейчас в Дюссельдорфе. Я был у него. И он подарил мне копию автопортрета с автографом.
— Вы рискнули ее взять с собой сюда? На фронт?
— В чем вы видите риск?
— Панкок в опале. Он предан анафеме. Я думала, он в концлагере.
— К счастью, он не в концлагере. И почему, собственно, мне не держать у себя портрет знаменитого немецкого художника с его автографом?
— Но если узнает Дойблер или Оберлендер?
— А откуда они узнают? Вы же им не скажете? — с хитринкой спросил Урбан.
— Я-то не скажу.
— Вот нас уже будет связывать некая тайна, — с удовлетворением заметил Урбан.
