Читаем Astrid онлайн бесплатно
С помощью автомобильного насоса Николай быстро накачал камеру. Зажегся еще один прожектор на Стахановском. Он медленно скользил по взрыхленной ветром водной поверхности. Прожектористы со Стахановского городка не могли заметить Николая. Другое дело прожектора́ в бухте. Николай решил дождаться, когда они вспыхнут вновь, а когда погаснут — войти в воду и плыть, плыть. Когда они зажгутся снова, он уже далеко отойдет от берега. Так он и сделал. Как только оба прожектора с бухты, пошарив по берегу и в прибрежных водах, погасли, Николай толкнул камеру, уселся в нее и погреб.
Снова, как и в прошлую ночь, над ним раскинулся темный небесный шатер, усеянный звездами. Но ветер уже успел нагнать тучки, и черными пятнами они выделялись на густо-синем фоне.
Берег предательски медленно удалялся. Встречная зыбь мешала движению. Круглая камера была не самым подходящим плавсредством в такую погоду. Николай греб изо всех сил, и брызги обдавали его с ног до головы, и он подумал, что надо было взять с собой двухлопастное короткое весло, как на байдарке. Но кто мог подумать, что поднимется этот проклятый ветер — к ночи Азовское море чаще всего стихало.
На прожектор, вспыхнувший со стороны Стахановского городка, Николай не обратил внимание. Но, когда зажглись прожектора в бухте и яркий свет пополз в его сторону, Николай перестал грести и невольно сжался. Зачем-то зажмурил глаза. Свет был таким ярким, что зрачки почувствовали его и под закрытыми веками. На миг снова стало темно. Но луч света тотчас же вернулся и уперся в темный предмет, покачивающийся на мелких белых гребешках. И второй прожектор ударил по нему. Было такое впечатление, что ударил: Николай вздрогнул невольно. Он понял, что обнаружен. И тут завыла сирена. Еще не смолкла сирена, как зарокотал дизель военного катера. На катере тоже вспыхнул прожектор. Набирая обороты, катер двинулся к выходу из бухты.
«Всё! Последний парад наступает…»
Пакет! Николай достал зажигалку, развернулся с камерой спиной к ветру. Зажигалка не подвела. Огонек лизнул край пакета, и он быстро превратился в маленький факел. Он истаивал на глазах. Николай держал его, пока он не сгорел. Прижег пальцы. Но что пальцы? Когда шел на задание, решил для себя: в случае чего, живым не дамся. Поэтому спорил с Николаем Ивановичем, хотел взять и гранаты, и пистолет с собой в город. Но с начальством спорить в армии бесполезно. Приказ есть приказ. Теперь оружие с собой. Пистолет в таких условиях почти игрушка. Себя, конечно, застрелить можно. Можно попробовать еще кого-нибудь продырявить. А если ответным выстрелом тебя ранят и ты не успеешь? Гранаты надежнее! Как же так? — вдруг пронзила мысль. — Его тело, молодое, крепкое, здоровое, разлетится на кусочки. Не будет больше ничего! Ни матери! Ни Валентины! Ни моря! Ни солнца!
Теперь уже и прожектора с катера цепко держали его в своих белых лапах.
Козя — на Кубани, Митька под Смоленском. Дядя Алеша под Москвой, Витька под Мелитополем… А он — здесь. «Если свалит смерть под дубом, все равно приятно, чтоб отогрели твои губы холодеющий мой лоб». Нет никакого дуба. Ничего нет. Никто не узнает? Узнают! Те, кто сейчас подходят на яхте, услышат взрыв, поймут! Узнают!
Катер замедлил ход. Бурун, бежавший перед носом, сник.
— Нихт шиссен!
Это-то словечко Николай знает. Не стрелять, значит. Хотят взять живым! Врешь! Не возьмешь! Откуда слова?.. Из «Чапаева» эти слова. Чапаев сказал, когда белые били по нему из пулемета: «Врешь, не возьмешь!»
Борт катера уже нависал над Николаем. Сверху бросили ему веревку.
— Алзо, ком ду нах обен! — скомандовал офицер.
Рядом с офицером стояли три матроса. Такие же молодые, как и офицер. В руках у офицера карманный фонарик. Матросы — с пистолетами.
Правую руку Николай держал за пазухой. Там, на груди — две холодные гранаты. Он выдернул чеку, сначала в одной, потом в другой.
В небе, казалось, роились звезды. «Надо мною муравейник, муравейник золотой». И тут Николая пронзила невероятно яркая вспышка, невообразимый грохот разлетающихся галактик потряс его. И наступило вечное безмолвие.
Когда раздался телефонный звонок, Оберлендер писал рапорт. Звонил комендант бухты, доложил о происшедшем. Услышав, что произошло, доктор так нажал на ручку, которую все еще держал в правой руке, что золотое паркеровское перо хрустнуло. Русский успел подорвать себя, а с ним погибли еще трое — командир катера лейтенант Кюн и два матроса. Одного, тяжело раненного, доставили в госпиталь.
Фанатизм этих людей пугал Оберлендера. Как-то ему довелось быть в Ставке фюрера во время совещания. Его взял с собой адмирал Канарис. Докладывал начальник генерального штаба Цейцлер. Цейцлер называл русских собирательным местоимением «он»: «Он сопротивляется до последнего патрона». «Его войска решительно атакуют наши позиции, не считаясь с жертвами». Так называл русских не только Цейцлер, но и другие военачальники в Ставке. Оберлендер потом спросил Канариса, почему они говорят «он» о русских. Тот не сразу ответил.
