Я Коля Петренко. Меня схватили возле Бессергеновки, куда я шел, чтобы поменять вещи на продукты. Избили. Привели во вторую школу, где теперь гестапо. А здесь допросы с пристрастием: резиновые дубинки, какая-то адская машина — пытают током. Особенно зверствует Гот. Есть тут такой. Молодой. Голубоглазый. Пытается выбить из меня показания, будто я связной. А какой я связной?
Гот спросил меня: «Комсомолец?» Я ответил: «Да». Все равно они меня отсюда не выпустят. В свое время я не вступил в комсомол. А жаль.
Если кто найдет эту записку, передайте моей маме, Петренко Аграфене Сидоровне, что мы никогда больше не увидимся.
Мои дорогие! Это, наверно, мое последнее письмо.
Милая Шура, что можно еще сделать, находясь в тюрьме? Кругом крепкие стены, запоры, усиленная охрана. Кругом — враги! И все-таки они боятся меня. Боятся моего народа, боятся нашей Правды!
Со мной вчера долго «беседовал» следователь. Фамилия его, кажется, Готтш. Он — «психолог». Ему интересно было знать, о чем думает человек перед смертью.
Мы долго «беседовали». На этот раз меня не били, не пытали. И вот на лице этого Готтша, Бога (ведь по-немецки Готт — это Бог) я прочитал страх. «Бог» боялся меня, смертного человека, безоружного, которого по его приказанию завтра расстреляют. Вот какова сила нашей Правды!
Мои дорогие Катенька и Петя!
Я делал все, чтобы вы стали настоящими патриотами нашей любимой Родины. Будьте ими. Вырастете, не забывайте своего папу.
Прощайте, мои милые детки.
Шура, передач мне больше не носи. Не отрывай от себя и детей. Мне это уже не нужно. Пойми это и не горюй. Ты должна взять себя в руки. Ради детей. Это мой последний наказ.
— Вам нехорошо? Может, валидол? — спросил Тихон Иванович.
— Ничего… Сейчас пройдет… Простите, не могу больше читать… Дайте сигарету, если есть.
Тихон Иванович протянул мне пачку сигарет и зажигалку.
— Вам не надо было открываться, — неожиданно сказал он. — Вы все-таки вспугнули его.
— Вспугнул?
— Ну, конечно. Раз он съехал с квартиры, значит, вспугнули…
— Но он совсем не был похож на перепуганного человека… Он вел себя так нагло…
— Это еще ничего не значит. Из страха тоже ведут себя нагло.
— Так что ж будем теперь делать, Тихон Иванович?
— После вашего отъезда я перечитал книгу Юлиуса Мадера. И запросил Берлин. Мой коллега в Берлине геноссе Шмидт сообщил, что они тоже пытались предъявить Готтшу обвинение в связи с изготовлением фальшивых денег и убийством заключенных. Кельн ответил им, что Готтш руководил группой, которая изготавливала деньги. Но эта группа не имела никакого отношения к смерти заключенных. А что касается денег, то знаете, что они ответили?
— Что?
— Это дело юрисдикции тех государств, против которых была направлена диверсия, то есть Англии и Америки. А Англия и Америка таким, как Готтш, обвинений не предъявляет…
— Но что-то надо делать, Тихон Иванович.
— Я обещаю, что приложу все свое старание. Но знаете, у меня сейчас мелькнула такая мысль: почему бы вам не написать повесть обо всем этом?
— Я собираюсь это сделать, но что это даст?
