Читаем Astrid онлайн бесплатно
Немцы скользнули по нас взглядом. Совершенно равнодушно. И продолжали себе шагать. Мы для них были, как стены, как телеграфные столбы, как все другое, неодушевленное. В их взгляде я впервые почувствовал, что мы для них — не люди.
Мы с матерью не то чтобы на них глазели. Скорее, смотрели боковым зрением. Это было не простое человеческое любопытство. К нему примешивался естественный страх или чувство, близкое к нему. В газетах мы уже много читали о зверствах фашистов. И вот они, фашисты, перед нами. Всего через дорогу. Возьмут и застрелят… Но они не собирались в нас стрелять. Они шли себе и не обращали на нас никакого внимания. Шли, прогуливаясь, осматривая, так сказать, достопримечательности еще одного взятого ими города, а может, и по какому-нибудь делу.
Когда они скрылись за углом, мать, будто боясь, что ее услышат, прошептала:
— Страшно как…
С первых дней, как только дивизия «Адольф Гитлер» вошла в город, жизнь наша стала иной — изменилась, изломалась. Заводы не работали. Школы были закрыты. Центральную Ленинскую улицу переименовали в Петровскую. Памятник Ленину у городского парка танком стащили с пьедестала. Во второй школе, где до пятого класса мы все учились, пока не построили шестую школу на Первокотельной улице, разместилось гестапо, или точнее — «полевое гестапо». Знали ли немцы, что эта школа своего рода памятник, что в ней учился Чехов? Знали. Я потом об этом читал в дневниках убитых под Самбеком немецких солдат и офицеров. Они намеренно разместили там гестапо. Это была политика. Надо было принизить все русское. Да что там принизить — унизить, подавить, а в конечном счете как можно больше русских истребить. Небольшую часть онемечить — в основном, это касалось русских, населяющих северные области. Оставшихся в живых превратить в рабочий скот.
Политика эта, конечно, осуществлялась не сразу. И осуществилась только частично — не хватило времени. Но желание унизить, поставить «недочеловеков» на свое место — это стало проявляться сразу же. И во всем. В обращении. В манере разговаривать. Немцу ничего не стоило ударить русского. Дать пинка кованым сапогом. За что? Часто просто так, как говорят, за здорово живешь. На это он имел право, данное ему Гитлером. Это не только не осуждалось — поощрялось. Никто же не осуждает, если ты лошадь огрел вожжами или пнул непослушную собаку…
Большинство жителей города голодало с первых же дней оккупации. Никаких «карточек», продуктов не выдавалось. Расплачивались только с работающими, и то горелой пшеницей. Пшеница эта осталась невывезенной в порту. Ее подожгли, но сгорели только верхние слои. Видно, пшеница была влажновата. Давали работающим столько, чтобы не умерли с голоду.
Силой заставили гитлеровцы наших рабочих делать на разрушенном металлургическом заводе железные печки, которые они устанавливали в окопах и блиндажах Миус-фронта под Самбеком. Но рабочие делали эти печки так, что не столько тепло, сколько дым шел из них и выкуривал немцев из блиндажей на свежий воздух. Саботаж! Немцы, конечно, это быстро разгадали. Расстреляли несколько человек. «Зачинщиков». Делалось это все для устрашения. Расстрел заложников. Невиновных.
Для устрашения на Новом базаре построили виселицу. Повесили пятерых. Эту весть на Амвросиевскую принес Кнур. Мы с Юлькой побежали на базар. Зачем? Это было не любопытство, а скорее тревога, опасение: вдруг среди повешенных кто-нибудь из знакомых по школе, по комсомолу. Близко к виселице немцы никого не подпускали, но разглядеть лица можно было. Никого из знакомых не оказалось.
Страшное было ощущение от этой первой смерти, которую я увидел во время войны. Меня поразила ее будничность. Не было всего того торжественного и мрачного, что, по моим представлениям, всегда сопровождает смерть. Ни катафалка, ни венков, ни гроба. Никто не заходился в плаче. Мертвые висели на веревках, а поодаль на почти безлюдном базаре шла кое-какая торговля. Казалось, никому нет дела до повешенных.
Где же родственники убитых? Может, они тоже арестованы, а может, они, повешенные, вовсе и не из Таганрога, может, это пленные?..
Все повешенные были мужчины.
Трупы не снимали несколько дней. Так и висели они, одеревеневшие от мороза. Ветер раскачивал их, они бились друг о друга, позванивая, как ледышки…
Хотя фронт всю зиму стоял в каких-нибудь десяти километрах от Таганрога, близость его не ощущалась.
Изредка с той стороны моря, где были наши, постреливала дальнобойная артиллерия. Осколком снаряда убило мать Ивана, который жил на Буяновской, неподалеку от нас.
Ночью прилетали наши По-2, «кукурузники». Немцы называли их швейными машинками. Мотор у них стрекотал, как швейная машинка. «Кукурузник» набирал высоту, выключал мотор и планировал, бесшумно приближаясь к городу. А когда оказывался над городом, сбрасывал бомбы: бах! бах! бах!.. И тут только включал мотор и, стрекоча, как швейная машинка, сразу же уходил в сторону моря, в безопасную, свободную от немецких зенитных орудий зону.
