Читаем Ловкач онлайн бесплатно
— Говорят, ещё при царе Иване Васильевиче в летописях писали о «плесени», что через узлы воплотиться может, — тихо сказал Ростовский. — Да только кто сейчас такому верит? Ничто никуда не прорвалось. Оно ведь как: любили монахи, заступники Божьи, простой народ страшными сказками пугать.
Хозяин дома задумался, будто последние слова гостя пришлись ему не по вкусу.
— Нет, не зря, — Одоевский наклонился вперёд, — не зря мы, старое боярство, до сих пор узлы за собой держим. Не как добычу, а как амбар с зерном или ригу с сеном: беречь, чтобы не сгорело, не сгнило.
Ростовский остановился, повернулся к собеседнику:
— А может, тут-то разгадка и есть? Может, задел этот Ловкач как-то узел, на него всё и обрушилось? Потому и изменился?
Одоевский покачал головой.
— Едва ли. И твои, и мои за Узлом наблюдают, глаз не сводят… Узел не трогали.
— Глаза и отвести можно. Холопы, что с них взять!..
— Не знаю. Одно лишь скажу: если за беглым вором гонятся вовсе не те, кто должен — значит, это уже не просто вор.
Оба опять замолчали. В тишине потрескивали свечи, и казалось, что сама темнота прислушивается к их словам.
Мы с Саввою безо всяких приключений добрались до моей каморки-убежища у Обводного. Сапожок поцокал языком, огляделся по-хозяйски:
— А что, дядько Ловкач, славное местечко!.. И уйти отсюда легко, эвон, вторая дверь, да спрятана-то как ловко!
Пришлось скрыть удивление и сделать вид, что так и должно быть.
— Ай молодец, малой! Проверял я тебя, углядишь ли, нет.
— А я углядел, дядюшка Ловкач! — Сапожок сиял, словно начищенный самовар. — У шкапа-то стенка задняя — того, убирается!
Ай да реципиент, подумал я. Предусмотрел, молодец. И всё равно провалился.
— Вот и хорошо. Здесь устроимся. А пока давай-ка сходим, покажу тебе, куда ход этот ведёт…
«Покажу», ага. Сам узнать должен.
Низкая галерея вывела нас к полузатопленной барже, приткнувшейся к берегу канала. Переброшены полусгнившие сходни, над ним — будка из серых брёвен, прикрывает выход. Всё вросло в землю, в полужидкую грязь — столько ж тут эта посудина стоит? И отчего никто не озаботился убрать?..
Впрочем, то дело десятое. Раз стояла столько лет, то простоит и ещё немного.
Сапожок сноровисто облазал всё вокруг — узкую комнатёнку с лежанкой и печкой, крохотную кухоньку за изломом стены с дровяной плитой, отхожее место — и остался доволен.
— Жить можно, дядько Ловкач! Что велишь, что дальше сделать? На рынок сгонять?..
— Что, лопать охота, Сапожок? — ухмыльнулся я.
— Страсть как охота, дядько, — бесхитростно закивал тот.
— Ну, идём…
…Уже под вечер, обустроившись на новом-старом месте, запасшись необходимым и вернувшись, я задержался на набережной. Ветер нёс запахи сырости и гари, серые тени крыс копошились в мусоре, а я всё глядел на мутную воду меж оплывших берегов.
От канала вечно тянуло холодом, будто из-под земли. И там, в глубине, откуда шёл этот холод, я чётко ощутил отголоски того же зова, что дотянулся до меня в самую первую ночь — когда я проломил стену окружного суда и ушёл в темноту.
Узел.
Он был где-то рядом, ощутимый, как больной зуб, но скрытый глубже. И чем больше я сосредотачивался, тем яснее понимал: тянет не сюда, не к Обводному. Нить уводит дальше, на северо-восток, за Неву.
Словно боясь, что меня теперь заметят, я резко развернулся, вернувшись «домой».
Тянуло за Неву, значит, хм…
— На Охту, — пробормотал я, и Савва, сидевший у печи, вскинул голову.
— Что, дядько?
— Там, — я кивнул в темноту, за окном. — Чую. Там сидит то, что я ищу. На Охте.
Мальчишка нахмурился, но не стал спорить. У него свой нюх — иной. Он видит пустые запахи там, где для других нет ничего.
— На Охте хмуро, — сказал он тихо. — Там и днём будто ночь.
— Тем лучше, — ухмыльнулся я. — Темнота — наше время. Я, Сапожок, по ночам ведь всегда работал, забыл, что ли?
— Не забыл, батько, как можно!
— А коль не забыл — то вставай, поднимайся, рабочий народ.
И присказки-то у меня уже здешние. Я встал, накинул пальто, проверил карманы. Савва тут же вскочил, готовый идти следом за мной куда угодно.
— Пошли, малой. Посмотрим, что там у них за вотчина. Если верно всё чую — интересные места у них на этой Охте. И дела там должны любопытные твориться.
Савва кивнул, и глаза его блеснули — не страхом, но азартом.
Мы вышли на улицу, и влажный ветер с канала ударил в лицо. Впереди лежала Охта — край, куда обычные люди лишний раз не суются.
И ещё было у меня чувство, что именно там и начнётся для Ловкача настоящее испытание.
Мы двинулись вдоль берега Обводного, на восток, туда, где канал отходил от Невы. Белая ночь заливала всё бледным, безликим светом: вода внизу поблёскивала мутным зеркалом, дома по левой, жилой стороне, стояли тёмные, пустые, словно мёртвые. Ни огонька в окне, ни голоса за ставнями.
Я чувствовал, как внутри поднимается тревога. Она не имела голоса, но толкала в спину, будто кто-то шептал: «Поторопись… не задерживайся… скорее, давай скорее!..».
И тогда я услышал это.
Позади, в гулкой тишине, возник медленный, размеренный цокот. Негромкий, но отчётливый — звук копыт по булыжнику.
Мы с Саввой замерли, потом разом оглянулись.
