Читаем Ловкач онлайн бесплатно
— Дивишься, поди, Сапожок, чего это с дядькой Ловкачом приключилось?.. Вот слушай, чего скажу. Марфе-посаднице не скажу, паханам каким не скажу, а тебе поведаю.
Сапожок буквально весь превратился в слух. Аж дышать перестал, по-моему.
— На деле я недавно был, Савва. Дело опасное выдалось, трудное. Однако выгорело, доброго хабара взял, да только ноги уносить пришлось. Тропою новой, путём неизвестным. А пока уходил, башкой приложился — тут помню, тут не помню. Скажи-ка, не говорил ли я такого, чего от меня ты раньше никогда не слыхивал?
Савва шмыгнул носом, прищурился, обдумывая.
— Говорил, дядько. Было.
— Ну и? — я сделал вид, что зеваю, будто не особо и важно. — Что за вздор я нес?
— Про хор какой-то… «Детский», что ли. — Савва понизил голос, озираясь на пустые окна. — Словно с ним в город кто-то пришёл. Ты про такое прежде ни разу не поминал. Отродясь.
У меня внутри что-то кольнуло. Я оглядел грязную стену, вдоль которой мы шли, словно там могло быть начертано что-то важное. Нет, конечно, отгадки были не здесь.
— «Детский хор», говоришь? — переспросил я медленно, словно пробуя слова на вкус.
— Ага. Только это… странно было, дядько. Не как песню кто споёт, а будто ругательство. Ты говорил этак тихо, а зубы скрипели, как от злости. Я и подумал тогда…
Он сжался и втянул голову в плечи — вот-вот мелюзга лишнего при батьке ляпнет.
— Ну?
— Что лучше не спрашивать.
И ещё виновато пожал плечами, будто оправдываясь.
Я кивнул, пряча собственную усмешку.
Не зря и в моей, и в исходной памяти Ловкача — провал на провале. Успел мой реципиент проговориться о том, чего и сам не понимал. И услышал это — уличный мальчишка.
«Детский хор»…
Слова, которые я запомнил. Вот оно — значит, не зря Сергий Леонтьевич удочки закидывал, там, в комнате с витражной ширмой. Он, чинуша этот, их первым и произнёс, словно проверял, за ниточки дергая: не отзовётся ли во мне что-то.
А Савва клянётся — я сам заговаривал об этом, ещё до того, как меня кто-то начал допрашивать. Значит, и в старом Ловкаче уже шевелилось то, что мне теперь досталось, словно бы по наследству.
Ухмылка моя исчезла, я нахмурился, стараясь ничего не показать мальчишке.
Хор, детский хор… Слова как слова, однако тут звучат нелепо, аж на зубах скрипит. Что-то чёрное и древнее за ними стоит, отнюдь не кружок пения в церковно-приходской школе ими обозначен — нет, куда хуже.
Если Савва ничего не путает (а у этого щенка нюх точнее, чем у половины взрослых), значит, исходный Ловкач был в чем-то замешан. В чём-то большем, чем банды, сейфы и чаёвничанье в лавре у Марфы. В чём-то, что привело на его след человека с зелёным камнем в перстне.
Ловкач-первый уже тогда шёл по натянутой проволоке, сам того не понимая. Или, вернее, его вели.
А теперь — ведут меня. Во всяком случае, пытаются.
Я стиснул зубы.
Нет. Со мной этот номер не пройдёт. Я не марионетка, не заяц, за которым борзые гонятся. Пусть они думают, будто у меня остались только крохи памяти и силы. Пусть. Я иду своим путём.
Но от Саввы теперь я услышал главное: след был заложен заранее. Старый Ловкач оставил во мне шрам. И кем бы ни оказались эти «хористы» — партию они далеко не закончили.
Старый особняк почти на самой стрелке Васильевского острова дышал холодом. За окнами стоял июнь, катились белые ночи, а тут, под высокими потолками, пахло воском и ветхими свитками, окна задёрнуты тяжёлым сукном, и только свечи мерцали в серебряных подсвечниках.
Высокая кованая ограда с гордыми гербами — в золотом поле чёрный орёл, в левой лапе держит наискось лежащий длинный золотой же крест. Герб славного рода князей Одоевских, из колена черниговских Рюриковичей. В отличие от щеголявшего «верностью старине» Шуйского, князь Роман Семёнович Одоевский дом держал почти современный. Одежду носил, как все, говорил, как все, выезжал в свет, как все, и даже в картишки играл, как все — ни плохо, ни хорошо.
Словом, ничем не выделялся князь Роман, не стар был, но уже и не молод, не высок и не низок, не худ, но и далеко не толст. В толпе и не заметишь, и до того обыденным, лишённым каких-то особых примет было его лицо, что по этой обыденности его и узнавали.
Сейчас он сидел в кресле, положив ладонь на древний фолиант, и говорил неторопливо, отмеряя каждое слово, будто золотой песок:
— Всё верно, князь Юрий Димитриевич. Слух сей и до нас дошёл. Говорят, некий вор по прозвищу Ловкач сумел уйти от Куракиных. Каков шельмец, а?
Собеседник Одоевского, князь Юрий Димитриевич Ростовский, тоже Рюрикович, знатностью поспоривший бы с самим Шуйским (род Ростовских шёл от великого князя владимирского Всеволода Большое Гнездо), был, напротив, в любой толпе заметен, аки маяк на морском берегу. Высокий, широкоплечий, с кудрями поседевшими, но не поредевшими, он походил на старого медведя-шатуна.
— Смешно, — отозвался он. — Куракины вечно суетятся, а мы потом расхлёбывай. Одно мне не нравится — что все в этого прохиндея вцепились? Зачем он им сдался? Мигель этот, пёс куракинский, так и шныряет там!..
Одоевский кивнул.
