Читаем Ловкач онлайн бесплатно
— То есть как это «ничего и не случилось»? А зачем тогда всё это, шурум-бурум, паника, суета? Никогда не бывало такого, — сказал он тихо. — Чтобы столько шуму, а следов никаких нет.
— Никогда, — повторил Оболенский, нахмурившись. — Что-то новое.
Оба князя замолчали, всматриваясь в обгоревшие балки. Потом Ростовский кашлянул, понизил голос:
— А ведь говорили… Ловкач. Уж не он ли тут поработал?
— Ловкач? — хмыкнул Оболенский. — Он тоже мне на ум приходит, да только он же взломщик, медвежатник, а тут чего? Вот, видишь, докладывают, князь Юрий, что ничего не нарушено, не потревожено. Зачем тогда Ловкач бы лазал? И отчего ты, княже, вовсе сегодня о нём вообще вспомнил?
— К слову пришлось, — буркнул князь Юрий. — Уж больно много про него болтали последние дни. Можно подумать, ничего важнее в Петербурге и не творилось!
— Именно, — согласился Роман Семёнович. — У всех на уме один Ловкач. А что это значит, а?..
— Думаю вот что. Кто-то глаза нам отводит, — Ростовский заметно помрачнел. — Кто-то Ловкача этого ведёт, кто-то его продвигает. Отличное прикрытие, князь Роман. Может, это и пустышка. А, может, и нет. Приманка, как ни крути. Вот и вопрос, кто за всем этим стоит? Неважно сейчас даже, по-настоящему тут всё или и впрямь лишь глаза отводят!.. Вот я и хочу знать — кто? — он поднял палец, будто ставил точку в рассуждении. — Не сам же он, в самом деле!
— Гедиминовичи? — предположил Оболенский.
— Слишком очевидно, — покачал головой Ростовский. — Все на них в первую очередь подумают. Не их методы. Любят втихомолку дела обделывать. Хотя… Слишком тихо у них нынче. Слишком, слишком тихо. Куракины только зубы скалят, а Голицыны… эти вообще не высовываются.
— Может, Шуйский? Старик этот… он всё может.
— Может, — задумчиво произнёс Ростовский. — Тем более, что он сам по себе. Ни нашим, ни вашим. Хоть и Рюрикович, ну, и знатностью, конечно, отличается. Только Долгорукие с ним и поспорят. Но они как сидели в московской своей вотчине, так и сидят. В общем, может старый князь Иван воду мутить, ой может!..
Оба замолчали. Потом Оболенский хмыкнул:
— А кто ещё? Выскочки?
— Шереметевы с Салтыковыми? — переспросил Ростовский.
— А что? Те ещё мастера выслужиться. Из худородных в князья выбились, места себе ищут. Ловкача они могли бы к руке прибрать.
Ростовский, однако, поморщился:
— Что худородные они, то соглашусь. Но они молчат. Тише воды. Ни шагу, ни слова. И это мне подозрительнее всего.
— Верно говоришь, — нахмурился Оболенский. — Молчат — значит, что-то готовят.
— И эти молчат, и те… И худородыши могли, и Гедиминовичи, и кощей-Шуйский мог. Да и другие тоже. Долгорукие те же. Сидели в Москве своей — а вдруг решили, что мало им Первопрестольной? Бельские, Барятинские, Мстиславские, смоленская ветвь — вдруг сочли, что хватит им в тени отсиживаться? Там ведь тоже Узел есть, под Смоленском. Старый, слабый, куда слабее нашего, но есть.
— Что же, ясно, что ничего не ясно. Все, выходит, могли. И все таятся.
— Значит, надо быть готовыми, — негромко сказал князь Роман. — Кто-то решил все карты смешать да по новой раздать. И нам с тобой, княже Юрий Димитриевич, надо быть наготове. Чтобы в любой момент ударить, первыми, если придётся.
Они постояли ещё, словно прислушиваясь к глухому биению земли под ногами. Потом Ростовский сказал медленно:
— Стало быть, появилось что-то новое. Совсем новое, совершенно иное. Кто-то играет иначе. Ставки, глядите-ка, князь, в небеса полезли.
— И игра то опасная, — мрачно подытожил Оболенский.
Из-за спины у них донеслось лёгкое, весёлое посвистывание. Кто-то беззаботно шагал, не без виртуозности насвистывая.
Весёлый ритм перекатывался эхом меж покосившихся серых стен, просевших крыш и полуобвалившихся сараев, цеплялся за столбы, торчавшие словно гнилые зубы, и звонко возвращался обратно:
— Та-да-да-дам, та-да-да-дам… та-да-да-дам-та-дам-та-дам…
Из-за угла лёгкой, летящей походкой вывернул молодой человек в безукоризненно сидящем костюме с жилеткой, бледно-кремовом, со шляпой в тон. Руки в тончайших лайковых перчатках сжимают трость с массивным набалдашником в виде львиной головы. Прямой греческий нос, благородный профиль, идеально выбрит — словно только что от цирюльника. Шагал новоприбывший словно по театральным подмосткам, по-прежнему беспечно насвистывая.
— Голицын, — выдохнул Оболенский с тоской.
— Аркадий, — закончил Ростовский. — Ну и шут же гороховый!
Однако в ту же секунду Аркадий оборвал свист и неожиданно выдал — настоящим бархатным баритоном, сразу выдавшим привычку к сцене, и наполняющим двор звонким, как медь, звуком:
— Место! Раздайся шире, народ!
Место!
Города первый любимец идет,
Первый!..
Largo al factotum della città.
Presto a bottega che l'alba è già…
И, сделав шаг вперёд, словно артист на авансцене, блеснул глазами и врезал самый знаменитый пассаж Россини:
— Фигаро!.. Фигаро!.. Фигаро!.. Фигаро!.. Фи-и-и-га-ро!..
Словно фейерверк из звуков рассыпался вокруг, оглушая и завораживая одновременно. Аркадий, будто шутя, покрутил рукой, точно дирижёр, и резко оборвал всю партию — так, что тишина вдруг звякнула ещё громче его раскатов.
