Читаем Пост онлайн бесплатно
Ручонка в его руке сжимается отчаянно. Егор вскидывается — и видит свет. Слабый белый свет, бликом на детском лице.
Лицо странное. Холодное, парализованное. Губы шевелятся.
Егор не может понять — как⁈
Ваня Виноградов трясется, Егор его одергивает, утихомиривает, а сам встает — и вглядывается. Это Рондик.
Бормочет что-то… Откуда свет? Куда он смотрит?
Егор поднимается… Придвигается к нему ближе… Ближе.
Мальчик смотрит в телефон. В тот самый телефон, в его, в Егоров, найденный на мосту, отобранный у женщины с сумочкой, и кем-то у Кольцова из гаража украденный. Вот, может, кем. Егор склоняется над экраном — там видео. Квартира. Люди за столом со стеклянными глазами, с пеной на губах — смотрят в камеру, произносят что-то синхронно, мелят, мелят, мелят…
И Рондик повторяет своими губами все в такт. Егор протягивает руку, чтобы забрать телефон, — и тут Рондик вцепляется ему в волосы, впивается в глаза, хватает зубами за руки, телефон падает, рядом оказывается Мишель — она пытается Рондика от Егора оторвать, но в том сил, как во взрослом. Они вдвоем наваливаются на него, Егор смотрит — а дети-то остальные подбираются к ним поближе, вместо того, чтобы испугаться и бежать! К нему, к вещающему телефону…
Тогда он хватает телефон и колотит его экраном о торчащий штырь — раз, раз! — вдребезги.
А потом — набивает Рондику куртку в рот, чтобы заткнуть его, набрасывает непродуваемую ткань на лицо, Мишель сидит у него на ногах, Егор прижимает руки — и не пускают его, а он ходит весь ходуном так, как мать у Егора трясется в падучей; куртка на лице надувается и сдувается, как пузырь от жвачки, — Рондик изо всех сил дышит ничем, напоследок. Дети расползаются по темным углам, а Егор с Мишель ждут, пока судороги ослабеют и Рондик затихнет насовсем.
После этого они баюкают детей, утешают их, обещают им, что все будет хорошо. Рондика оттаскивают в дальний угол — коченеть. Дети через сколько-то времени засыпают. Вроде бы они не успели перемениться. Егор светит им в спящие лица фонарем — дети как дети.
Тогда он берет мел и царапает на стене: «НАДО ИХ ОГЛУШИТЬ». «ВСЕХ». «СЕЙЧАС». «ПО-ДРУГОМУ МЫ ИХ НЕ СПАСЕМ». Мишель на каждое слово только мотает головой. Нет, нет, нет. Хватает мел и тоже корябает: «Я НЕ БУДУ!». «НИ ЗА ЧТО!» «ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА?»
Егор отвечает мелом: «НУ А КТО ЕЩЕ?». «Я ТОЖЕ НЕ ХОЧУ». «НАДО». «НАДО ВМЕСТЕ». «ОДИН НЕ СМОГУ».
Потом лезет в карман — там кстати колется острое.
Гвоздики.
Внизу ночь не кончается никогда, но наверху-то она должна уже закончиться.
Теперь никто из них ничего не слышит.
Хорошо, потому что не слышно детских рыданий. Плохо, потому что не слышно приближающихся шагов.
Егор телеграфирует Мишель мелом: «Я ПОЙДУ ПРОВЕРЮ». «СИДИТЕ ЗДЕСЬ». «АВТОМАТ У ТЕБЯ». «ФОНАРЬ ТОЖЕ».
Мишель отчаянно царапает: «Я ОДНА НЕ ОСТАНУСЬ С НИМИ!», «КУДА ТЫ⁈».
Егор ей: «ДЕТЕЙ ТУДА ТАЩИТЬ НЕЛЬЗЯ». «ТАК НЕЛЬЗЯ УЙТИ». «НАДО ТОЧНО ЗНАТЬ, ЧТО ОНИ НЕ ВЫБЕРУТСЯ». «ПОНИМАЕШЬ?»
Мишель тяжело дышит, берется что-то писать, но мелок крошится в пальцах — она слишком сильно на него давит.
Он царапает: «НЕ ПРИДУ ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА — УХОДИТЕ! ПО КОРИДОРУ ПРЯМО». Она мотает головой. И так плохо, и сяк плохо.
Но ему нужно. Нужно подняться и проверить. Узнать, чем все кончилось. Удостовериться, что одержимые не сбежали за стену. Найти мать.
Егор не смотрит на ее возражения, отворачивает вентиль, отодвигает заслон, выходит в черный подвальный коридор, как слепоглухонемой, одними пальцами ищет себе дорогу. Он тут сто раз бывал, и все равно не с первого раза находит, и падает, и падает, и поднимается, и бредет дальше. Наконец в черном появляется сероватое, какие-то очертания начинают вырисовываться, падает в этот ад лучик сверху, и Егор за него цепляется, как рыба за наживку.
И выплывает на поверхность.
Там и правда день.
Солнце подсвечивает стоящую в воздухе гарь. Сажа висит в воздухе, не падает.
Егор идет по стеночке, перемещается короткими перебежками, выглядывает из-за углов, открытое пространство переползает. Доходит до двора.
Все завалено телами. Голыми, истерзанными, изъязвленными пулями, с разбитыми головами. Тут и там валяются брезентовые люди. Как будто волки их грызли. И местные, с Поста — некоторые тоже с оружием в руках погибли, а другие голые и в пене.
Движения вроде бы никакого. Вороны только кружатся. Кружатся молча. Все вокруг молчат. Егор нагибается к одному, поднимает автомат.
Вдруг — под вагоном, через него — видит чьи-то ноги. Там стоит человек. Услышал он его? Или тоже глухой?
Егор щелкает предохранителем, падает на землю. Смотрит под дном. Ноги в брюках, брезент висит. Егор прокатывается под вагоном — вскакивает.
Нет, не одержимый. Раненый брезентовый, с поезда. Идет, хромает. Идет — от открытых ворот. Открытых! Это он только что их⁈ Он их открыл? Зачем⁈
Замечает Егора. Машет ему рукой. Егор ему тоже.
А тот забирается на приступку стоящего ровно вагона и начинает открывать вагонную дверь. Открывает дверь вагона, в котором заперты одержимые.
Егора холодный пот прошибает.
— Ты чего делаешь⁈
