Читаем Пост онлайн бесплатно
Аркаша еще шагает — а Сонечка вдруг отдергивается, выкручивается — слушается Мишель и отбегает чуть-чуть назад. Чуть-чуть — а дальше боится, боится совсем ослушаться отца и за ним в пекло не решается тоже. Смотрит беспомощно на Мишель.
Мишель тогда — в последний раз — кричит кровью Татьяне Николаевне:
— Соберите детей! Спрячьте!
И скорей во двор — к Соньке — маленькой, глупой, забрать, отнять ее у отца, не дать ему отвести ее в поезд, не дать загинуть.
Выскакивает в лужу, бежит по грязи, обгоняет сползающихся намагниченных идиотов — Свиридову, Жору, Иванцовых — пытается их отговорить, но Соню, Сонечку ей жальче, за нее страшней.
Кто-то подходит к устоявшим на рельсах вагонам, взбирается по лесенкам к дверям; окна закрашены и зашторены, одних это пугает, других нет — вот уже какой-то пацан, Леонидовых, что ли, берется за ручку — но там, слава богу, заперто. Хозяева поезда заперли, чтобы их стадо не разбежалось.
А все равно оно разбредается.
Брюхатый равняется с Серафимой, раненый равняется с Аркашкой, горящая женщина становится напротив Шпалы — трогают их, а те не бегут никуда, те стоят и ждут чего-то. Трогают этих, с поезда. Брюхатый рвет одежду со старухи Серафимы, раненый раздевает Аркашку, женщина в тлеющей одежде раздирает свитер на высоченном Сереге Шпале — и все говорят-говорят что-то, заговаривают друг друга, только Мишель этого не слышит. Ей надо быстрей, надо Соню-Сонечку украсть, утащить и спасти.
Она манит девочку к себе, но Соня боится идти — наверное, Мишель в крови, наверное, лицо у нее перекосило — и Соня начинает отнекиваться, все больше отворачивается от Мишель и все больше к отцу отклоняется, туда смотрит…
Тогда Мишель просто бросается на нее, хватает ее за руку и тащит ее за собой прочь — только бы отец не услышал, не спохватился, не обернулся… Но нет. Он не чувствует уже, что у него воруют ребенка: ниточка порвалась.
Эти шестеро теперь, зубцы шестеренки — разом разворачиваются к другим, ко всем другим — лицом, и так же, танцем, шажок за шажком, лопоча что-то, начинают подбираться — к Жоре, к Иванцовым, к Поле Свиридовой.
Те еще не поддались, может, поезд еще гудит, перебивает голоса, и они шарахаются — не узнавая своих, отползают спиной, переглядываются напуганно — но на сколько их еще хватит?
А эти шестеро — из поезда трое и голая Серафима с пустыми дряблыми грудями, и Шпала в застрявшей на голове рубахе, и Аркаша с торчащей елдой — разом как будто просыпаются — и срываются с места, и бегут за замявшимися людьми — прыжками, звериными скачками какими-то — а добежав, валят наземь и колотят их головами обо что попало. Аркаша убивает Полю Свиридову, Сережа Шпала — вслепую забивает Наталью, Серафима…
Мишель хватает Алинку Манукян, которая стоит на месте и визжит, наверное.
— Не смотри! Не смотри на них! Не слушай! Идите за мной!
А сама оглядывается.
Видит краем глаза — Аркаша падает, взмахнув руками, на неподвижную Полю. Шпала крутится, будто его стегают. А от завалившегося набок локомотива бредут, прикладываясь к ружьям, люди в брезентовых плащах.
Мишель еще успевает обоих мальчишек Рондиков за собой заманить с лестницы, говорит им, что родители зовут, что отведет их к ним — а что Рондики ей отвечают, она не знает, ей и не важно.
Надо спрятать их всех, надо их всех куда-то укрыть, пока это побоище не кончилось — потому что они-то тут точно ни при чем, им жить еще нужно, жить!
А куда их вести⁈
Егор сидит в подъезде, обняв колени руками. Его бьет дрожь. В ушах стоит дикий вопль, верещание — через железную дверь насквозь просверлилось — отца Даниила. Его там убивали, и он кричал так, что весь дом слышал, весь двор слышал — потому что поезд своим гудением поперхнулся и замолчал.
Стреляют!
Егор вздрагивает, пружиной подскакивает, выглядывает из подъезда. Видит, как в соседнем прячется Мишель, с ней вместе дворовая мелюзга — Рондики и еще кто-то; кричит ей, но она не слышит его. Шаг во двор — и словно током удар. Краем глаза успевает увидеть, как на него бежит, вращая длинными, как у гориллы, руками, Сережа Шпала. Голый! Глаза выкачены, в груди и в животе красные выемки, из них толчками льется медленная кровь. Сережа видит Егора — видит его, тянет к нему руки и начинает нести ему с того места, где Полкан остановился — эту дикую их безмозглую скороговорку, ему непременно нужно Егора ей замарать, забрызгать до того, как в нем израсходуется вся кровь.
Егор бросается от него — за дом, за гаражи, и Шпала скачками несется следом, не замечая забившейся в другой подъезд Мишель. Зачем за гаражи? Почему-то туда, Егор не успевает подумать, не успевает составить план. Только одно пульсирует: надо его сманить, увести подальше от Мишель, от детей. Дети, наверное, еще быстрей слетят с катушек, чем Полкан.
Он забегает за дом — двумя рядами гаражи, из ржавых листов сваренные, крыши треугольные. Все закрыты, но Егор знает, что многие только навешивают засовы, а на замок не запирают… Раньше не запирали.
