Читаем Пост онлайн бесплатно

Трибуны подпевают в тысячу глоток: «Разобьемся! Исправимся!» — а потом снова начинают скандировать его имя: «Егор! Егор!» Прожектор, описав круг по раскрытым ладоням, по тысяче светлячков — фонариков от мобильных телефонов, которыми люди машут в такт его музыке, — выцеливает самого Егора, лупит ему миллионом свечей точно в глаза. Женские голоса просят его:

— Егор! Егор!

Стадион растворяется, тает, меркнет. Егор повторяет, не желая его отпускать:

— Разобьемся… И справимся…

— Говорит! Егор! Ты слышишь нас? Егор! Вон, у него глаза под веками ходят. Дай нашатыря еще!

Нашатырная вонь через ноздри хлещет Егора сразу куда-то по корке мозга, и стадион, полный фанатов, пропадает в никуда. Остается только прожектор — склоненная над ним, направленная ему прямо в глаза яркая лампа, и два лица — его матери и лазаретной заведующей Фаины.

— Нет. Подожди, подожди… Надо запомнить…

Надо запомнить слова этой песни — гениальные слова, слова песни, которая навсегда станет его визитной карточкой, песни, с которой он будет колесить по просторам огромной страны, везде и всегда собирая целые стадионы, которые и будут приходить, чтобы услышать вживую гимн целого поколения, хотя бы раз…

— Бредит.

— Да слава богу, что хоть глаза открыл!

— Впереди яркий свет… Мы летим на него…

Егор лопочет последнее, что не выветрилось еще из его головы, цепляется за эти бессмысленные слова из последних сил, а все остальное в это время вымывает, уносит куда-то в никуда — и остаются только они, только эти голые бессвязные слова про свет. Стихают последние аккорды. Мелодия забыта тоже.

Больничная палата. Мать. Что случилось?

Егор закрывает глаза, старательно зажмуривается, потом снова открывает их.

— Егор! Ты узнаешь меня? Понимаешь, где ты?

— Да, мам. Все нормально. Отстань.

Она хмурится, но не возражает. А Егор, подумав, тянет руки — в вены воткнуты катетеры капельниц — к карманам. Карманов нет, куртки нет, портков нет, он лежит под колким казенным одеялом в одних семейниках. Он беспомощно спрашивает:

— А телефон где?

— Бредит, говорю же.

— Ладно, Фая. Дадим ему отдохнуть.

— Не надо мне отдыхать! У меня телефон был! Где он?

— Тссс… Шшшшш… Тихо-тихо…

И Егор сдается: силы кончились, палата и вся Земля, на которой палата находится, закатываются за горизонт.

— Мишка, Миш! Мы на улицу идем!

Мишель показывает левому Рондику кулак. Кто из них старший, а кто младший, запомнить невозможно: они за право быть старшим всегда соревнуются, дерутся и отчаянно о своем первородстве врут. Даже если они сами и знают, кто на самом деле на сорок минут раньше появился на свет, всех остальных они давно запутали. Поэтому Мишель их различает по родинкам: у одного — слева на щеке, у другого — на правом виске. Левый и правый. Левый — Женька.

— Я тебе дам — без взрослых на улицу!

— Пошли с нами!

— У меня к Татьяне Николаевне дело! А вы брысь под лавку!

Рондики делают вид, что приказов от Мишель принимать не собираются, но и на улицу из класса без учительницы не идут. Затевают драку.

Мишель отзывает Татьяну Николаевну в ванную комнату. Та вся изгибается в вопросительный знак. Закрываются на защелку, сделав мелким внушение — ничего не крушить. Конечно, из-за дверей тут же слышатся визг и грохот: кажется, стул опрокинулся.

Мишель раскрывает черный полиэтиленовый пакет. Внутри — пять банок с тушенкой, капсулы в солидоле. Татьяна Николаевна не понимает:

— Это что?

— Это мясо. Тушенка. Я запас… Нашла. Забыла… о нем. А теперь случайно наткнулась, и… Ну, в общем. Это для детей. Домой, наверное, им не нужно с собой… Так что я вам вот. Тут. Может быть, какой-то второй обед делать им… В классе.

Татьяна Николаевна так и смотрит в этот раскрытый черный пакет, не перебивает Мишель, дает ей проблеяться, не спешит никак выручить. Ну и правильно: сколько времени прошло, пока Мишель решилась. Теперь красней давай.

— Но они ведь, наверное, все равно расскажут родителям. А родители спросят, чем мы их тут…

Мишель поводит плечами.

— Ну я не знаю. Я просто… Ну, что они у меня зря лежат, эти банки, да?

Татьяна Николаевна ставит пакет на пол и берет Мишель за руку.

— Спасибо. Спасибо тебе. Видишь — я в тебе не ошибалась!