Читаем Пост онлайн бесплатно
Ушел. Все-таки послушался его — и ушел. Все сделал, как надо было сделать.
К заставе Тамара выбегает в одном халате, босая — как была. Поезд жжет глаза всеми четырьмя фарами, гудит обоими тепловозами, люди морщатся и мечутся, хотят поскорей закончить работу и прогнать состав дальше в Москву. Тамара машет руками, пытается перекричать тепловозный вой, но никто ее не слышит — ее отпихивают, отшвыривают, орут на нее так же беззвучно, как она орет на них. В надрывном реве двух локомотивов тонет все.
Тамара уже видела все это. Видела в картах, когда раскладывала их для девчонки, и видела снова и снова, когда переспрашивала у карт уже сама, пыталась спросить иначе в надежде на другой ответ.
Но получалось все то же.
Карты приходили перевернутыми, суля катастрофу, пророча гибель. Перевернутая колесница, перевернутый верховный жрец, перевернутый дьявол. И башня, поражаемая молнией, — предзнаменование неизбежного, окончательного краха. Она видела в них то же, что видела сейчас — приползшего из-за реки громадного ядовитого змея со сложенным капюшоном. Змея, который уткнулся в преграду на этом берегу, но переполз ее и устремился дальше, чтобы сожрать весь мир.
Только перевернутого жреца-лжепророка она не так поняла. Думала, это карты о ней самой говорят. Мол, остановись, хватит каркать. Несешь чушь, путаешь людей, пугаешься сама — и все зря. А это карты об отце Данииле ее предупреждали, это его пророчества называли ложью и его веру — фальшью.
Но может ведь быть и так, что через карты с ней дьявол говорил, все это время с ней говорил сатана, которому она открылась, потому на отца Даниила и поклеп был? Чтобы на святого человека ее, дуру, науськать? Как разобраться?
— Прости, Господи, великое прегрешение… Прости, Господи, великое прегрешение…
Тамара смотрит, как люди суетятся: докладывают последние рельсины, доколачивают в землю последние костыли — Жора Бармалей, Сережа Шпала, Свиридовы оба, Кацнельсон, Ленька; тащат от поезда проклятую тушенку, которую Тамара видела в припадке, — тушенку, которой дьявол людей за службу рассчитывает.
Ведь она хочет спасти, спасти — свой дом, своего сына, глупых этих, несчастных, голодных людей… Неужели она ошибается? Где же тут грех⁈ В чем⁈
Нет, она права.
Тамара не знает, какое в этом поезде зло, но зло пышет от него, как жар от домны, расползается, клубясь, в стороны, как чернила от каракатицы в густой морской воде; его нельзя оставлять тут, потому что оно отравит и землю, и людей, но ни в коем случае его нельзя и пропустить дальше на запад — туда, где стоят живые большие города.
Тепловоз умолкает на секунду — и тогда у поезда появляется новый голос, жуткий какой-то шепот, невнятный шелест, который идет из чрева вагонов, но этот голос хотя бы не так громок, и Тамара может его перекричать:
— Не делайте! Не надо! Я видела, что будет! Беда будет! Ленька! Полечка!
— Уйди, ведьма!
— Не надо! Сережа! Останови их! Где ты⁈
Но тут локомотив гудит-глушит этот шепот снова, потом состав вздрагивает, в судороге или в пробуждении — дрожь от него пробегает вперед по рельсам, как ток по проводам, — и сдвигается с места.
Тамара видит, что дальше к заставе еще не все собрано, но змею не терпится, он хочет заглотить еще кусочек земли, который глупые люди кладут ему в пасть. А как его остановить?
Рядом стоит трактор, но Тамара не умеет его водить, она не сможет выкатить его на пути, да трактор и не помешает этой махине; та сметет его в мгновение ока.
Тащатся уже с последней стальной пластиной, устилают ей дорогу поезду.
И тут Тамара видит Мишель, которую волокут люди в плащах. Та упирается, пытается бить их кулачками — и вдруг вырывается, бежит вперед и бросается наземь прямо перед ползущим на нее тепловозом.
Кидается на рельсы, обнимает шпалы, голову кладет под круглые ножи. Люди в плащах — к ней, поезд притормаживает, кажется, она вцепилась мертвой хваткой — и готова сейчас умереть по-настоящему.
Тамара бежит босыми ногами по острому гравию к трактору — и в прицепе вдруг видит канистру, из которой его заправляли. Больше ничего нельзя. Хватает канистру — в ней плещется что-то. В кармане зажигалка есть. Все, больше другого ничего не успеть.
Она с этой канистрой, с зажигалкой — к людям, которые ровняют тот самый предпоследний-последний рельс.
— Уйдите! Уйдите!
Люди отшатываются. Не слышат ее, но понимают.
Она видит — подбегает ее Сережа, измазанный чем-то, орет как рыба на остолбеневших людей. Потом — на нее.
И тут — Ленька Алконавт с плеча сдергивает автомат и на обоих наводит. И Свиридов тоже целится из своего.
Полкан хватает Тамару за руку.
— Пускай едет! Насрать на Москву! Гикнется, и хер с ней! Мы не будем тут ради этих скотов дохнуть!
— Пусти! Нет!
— Тамара! Не сходи с ума!
— Нет! Не смей! Ты обещал мне! Обещал поверить!
Ленька замахивается на нее прикладом, и Тамара чиркает зажигалкой — потому что не может больше угрожать пустыми словами. Все отскакивают от нее — кроме Полкана.
— Зажгу!
Мишель наконец сдирают с путей, оглушив ударом, — и отбрасывают вон. Поезд съедает еще метр и еще метр.
— Тамара!
— Нет!
— Ведьма черножопая!
