Читаем Пост онлайн бесплатно
Егор подтягивает к себе палку, на которой болтается в мешках какая-то мутная байда — из мешков растекается ему по жилам; шикает на мать, опирается на палку — и поднимается с койки. Колени трясутся, но он выпрямляет их. Мать тянется ему помочь, но Полкан останавливает ее: пусть сам. Егор делает шаг, делает другой — находит дверь сортира, идет к ней упрямо и медленно, как первооткрыватель Северного полюса бредет к этому своего гребаному полюсу через ледяную пургу.
Добирается, толкает тяжелую дверь. Оказывается перед зеркалом.
В отражении кто-то другой: чудовищно тощий, с запавшими глазами и ввалившимися щеками, мертвенно-бледный. Когда это все успело с ним произойти⁈ Егор оглядывается на мать, еле удерживаясь на своем костыле:
— Это я… Сколько провалялся?
— Неделю.
Мишель подставляет к шифоньеру табуретку, залезает на нее, нашаривает, не видя, тяжелую коробку из-под обуви, в которой лежат старые зеркальные фотоаппараты — дед коллекционирует. Начинает медленно подтягивать коробку к себе — тихо-тихо, так, чтобы не загремели в коробке детали и чтобы она не зашуршала по шифоньерной крышке слишком громко.
Протащит сантиметров пять — и оглядывается на бабку. Бабка вроде бы дремлет, как она всегда дремлет после обеда; это — единственное время, когда коробку можно ограбить. Отсюда, с двухметровой высоты, не понять, не подглядывает ли бабка за ней из-под опущенных век. Но сопит она ровно, на выдохе делает губами «тпру-у», как лошадь; под носом прозрачная капля.
Мишель думает о том, что не любит эту старуху; жалеет — да, но не любит.
Она опять тянет коробку на себя — та выезжает наконец, повисает у Мишель над головой. Теперь нужно совсем аккуратно.
Не слезая с табурета, Мишель переносит коробку к груди; поднимает крышку — та присохла, и детали внутри дребезжат. Мишель бросает на бабку испуганный взгляд — но та, кажется, ничего не слышала.
Крышка поддается. Ну? Там он?
Он там.
Под «Зенитом» и «Кэноном», которые дед добыл где-то в пустых ярославских квартирах, — вот он, обернутый в промасленную тряпку. «Макаров». Дедов собственный, от всех утаенный.
Мишель вытаскивает его осторожно, умоляя дедовы фотики не греметь. Сбрасывает тряпицу, сует ствол за пояс джинсов. Начинает нахлобучивать крышку обратно — и вдруг ей кажется, что бабка смотрит на нее. Она вздрагивает — пистолет чуть не выпадает из-за пояса; Мишель еле успевает его поймать.
Нет; бабка спит — или продолжает притворяться, что спит.
И Мишель успевает водрузить коробку обратно на шифоньер до того, как в прихожей начинает проворачиваться ключ в дверном замке.
Деда она встречает раскрасневшаяся: лишь бы не посмотрел туда, где под толстовкой торчит рукоять «макарова»! В глаза ему не глядит, боится дедова рентгеновского зрения, которым тот мог всегда определять, когда у нее паршивое настроение, когда она врет и когда влюбилась.
— Ну как у тебя там? Отыгрался за вчерашнее со стариками своими? Или все торчишь им? Сколько там было, по итогам прошлого матча? Пачка или две?
Дед смотрит на нее своими застиранными, бывшими васильковыми глазами. Обнимает за плечо.
— Пачка. Налей чайку мне, а? Осталось у нас еще?
Она не успевает придумать, под каким предлогом ей выскользнуть, чтобы спрятать пистолет, — и ей приходится идти с дедом под ручку на кухню. Раздувая живот, чтобы ствол не болтался, она ставит чайник, моет кружки в раковине. Дед вздыхает, не спускает с нее взгляда.
Она глушит его вздохи болтовней:
— А с этими-то двумя что, так и не выяснили, да? Полкан обещал же за два дня все расследовать. Мужики на заставе ничего не говорили про это?
— Да что они скажут? Никто ничего не понимает…
— Жуть вообще, конечно. А отец Даниил говорит, что о таком именно и предупреждал и что это только первая ласточка. Говорит, надо было плоть умерщвлять пожестче. Бабушка молится нон-стоп, уже скоро дырку в потолке промолит.
Дед одним изгибом бровей окорачивает ее; кивает на комнату, где начинает возиться и откашливаться, всплывая из своего полуденного сна, бабка.
— Тихо… Знаешь ведь, как она насчет этого… Ну, куда ты? Побудь чуть-чуть…
Мишель боится, что, если она сядет, тяжелый пистолет может выскользнуть и грохнуться на пол. Вместо того, чтобы присесть с дедом рядом, она подпирает дверной косяк, повернувшись к Никите порожним боком.
Он мешает в кружке московский рафинад, скребет ложкой по сколотому фарфору. Видит, что ей тут не сидится, но все же ее не отпускает. Вздыхает и наконец просит:
— Можешь мне сказать.
Мишель вспыхивает:
— Что сказать⁈
— Что хочешь. Про есаула про своего.
— Ничего не хочу! Какого еще есаула!
Она выскакивает в прихожую и наконец запирается у себя.
