Читаем Начать сначала онлайн бесплатно
Начать сначала
Ее била свекровь. Презирал муж. А слуги смеялись прямо в лицо. Она считалась пустоцветом — забитой дурнушкой без капли магии. Но однажды в этом теле очнулась другая. Нина Петровна считалась лучшей мастерицей по фарфору в своём мире. Здесь у неё нет ничего — кроме глины, болот и ненавистной свекрови. Нина погибла при взрыве на заводе, а очнулась в теле баронессы Нинель фон Торн. Её новый мир суров: магия спит, денег нет, единственная верная служанка — в тюрьме, а муж приедет через две недели, чтобы «сделать наследника», не спрашивая ее согласия. Но Нина — не та, кем была Нинель. За плечами — двадцать пять лет опыта на лучшем фарфоровом заводе. В руках — глина, из которой она умеет делать настоящее чудо. И она не собирается сдаваться. Фарфор, интриги, болотная магия и красавец-герцог, который не должен был стать ее союзником, но почему-то становится. Книга о женщине, которая переписала свою судьбу.
Приключения / Драматургия / Проза / Попаданцы / Бытовое фэнтезиУдар по щеке пришелся настолько внезапно, что Нина даже не успела ничего понять. В ту же долю секунды левую скулу обожгло взрывом боли, на губах проступил металлический привкус крови, и искры запрыгали перед глазами. Она упала на колени, и вместо привычного холодного кафеля заводского цеха ее ладони вслепую нащупали скользкий, изъеденный сыростью грубый камень.
— Вставай, мерзавка! — голос резал уши, как ржавый нож по стеклу.
Вторая оплеуха прилетела, пока она пыталась сфокусировать взгляд. Губа лопнула. Кровь потекла по подбородку, капая на грязный передник, пахнущий кислой капустой. Она провела рукой по лицу.
Мысли разбегались, как ртуть. Последнее, что Нина помнила отчетливо — муфельная печь и трансформаторы, гудящие за стеной. В руках — кофейная пара номер сорок девять. Тончайшая роспись на белом, как первый снег, фарфоре.
— Нина Петровна, муфель показывает перепад! — голос Кати, лаборантки, пробивался сквозь шум вентиляции.
Она отложила кисть и подошла к старой, немецкой печи. В этот момент стрелка контроллера дернулась. Лампы мигнули раз, другой, третий — и погасли.
А потом раздался страшный грохот, и пол исчез под ногами.
Нина полетела вниз — сквозь жар, звон, запах озона и горелой проводки, от которого слезились глаза.
— Я что, ударилась головой? Где скорая? — мысли были дерганые, нелепые, как у тонущего человека, который хватается за соломинку.
А потом — пустота.
Ни звука. Ни света. Ни времени.
Только ощущение: ее выворачивают наизнанку и собирают заново…
Третья пощечина.
Нина не поняла, сколько прошло — секунда, минута, вечность.
— Я с тобой говорю, мерзавка!
Она открыла глаза.
Над ней нависала старуха в кисейном чепце. Богатое черное платье, тяжелая челюсть и маленькие злые глаза, в которых не было ничего, кроме сытой жестокости. Перстень на толстом пальце — именно им ей рассекли губу — блестел сальным маслом в свете свечей.
— Встань, я сказала!
Старуха занесла руку для четвертого удара.
— Не смейте, — выдохнула Нина.
И старуха замерла от неожиданности. Похоже, та, чьим телом Нина сейчас владела, никогда не перечила.
Тишина повисла в комнате. Только потрескивали свечи в кованых бра, да где-то за стеной хрюкала свинья.
А потом в голову Нины ударило образами, вспышками и обрывками чувств. Чужая жизнь ворвалась в ее сознание, как ледяная вода в тонущий корабль.
«Вот ее свадьба. Муж — красивый, как принц из сказки. Высокий, светлые волосы до плеч, голубые глаза. Она увидела его и тут же влюбилась без памяти. Первая брачная ночь обернулась адом, он даже не посчитал нужным раздеться. Сказал: «Твоя магия спит, мне нужны от тебя только дети...»
«Недовольное лицо свекрови, которую она боится, как огня: «Ваш супруг отбыл в столицу. По его распоряжению все крыло закрывается, чтобы сберечь имущество. Вам покажут вашу новую комнату. Зачем вам ключи от поместья? Вы же совсем не разбираетесь в ведении хозяйства. Нет, сундуки с вашими нарядами потеряны, но мы сделаем все возможное, чтобы их найти».
«Маленькая холодная каморка. Кислый суп. Оплеухи. Грязное ведро вместо купальни. Свекровь, которая называет ее «бесплодной тварью», и слуги, которые ее ни во что не ставят и смеются за спиной.»
«Добрые глаза Лизхен. Худая, маленькая, длинноносая «дурочка», которую отец приставил к Нинель еще в детстве.»
«И вот, наконец, она – несчастная баронесса Нинель фон Торн. Тридцать девять лет. Забитая дурнушка. Муж в столице, служит при дворе и развлекается с любовницами на ее деньги, ведь теперь все принадлежит ему.»
Сердце Нины кольнуло от жалости и нежности к этой никому не нужной, всеми презираемой баронессе.
Она сжала руки в кулаки и провела языком по разбитой губе. Кровь. Соль. Железо.
— Ты… — свекровь попятилась на шаг. — Ты что, совсем тронулась? Лизхен!
Из-за спины выскочила женщина в сером переднике — испуганная, худая, с руками в цыпках.
— Госпожа, вставайте, ради святой Астории! — Лизхен схватила Нину за локоть, пытаясь поднять. — У вас жар, вы бредите…
— Я не брежу, — Нина попыталась подняться сама. Ноги тряслись, колени подкашивались. Тело было чужим, слабым, изможденным, но упрямое сознание толкало его вперед. — Лизхен, помоги мне.
— Да, госпожа.
Свекровь брезгливо смотрела на эту сцену.
— Я запру тебя в чулане! Посажу на хлеб и воду! Конюх! Конюха сюда!
Плохо соображающую Нину затолкали в грязную каморку, выгнав плачущую Лизхен взашей.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Нина осталась одна.
Она привалилась спиной к холодной стене и медленно сползла на пол.
Получается, сегодня, когда в заводском цеху, где она всю жизнь расписывала фарфор, произошел взрыв, то ее… Слезы выступили на глазах... Значит, она умерла, и ее забросило сюда… Воспоминания хозяйки этого тела наконец уложились в ее голове и Нина содрогнулась. Вот уж кому не позавидуешь, так это бедняжке баронессе… И теперь ей с этим жить… Она постаралась успокоиться и заставила себя дышать ровно. На счет «десять» дрожь унялась. На счет «двадцать» она смогла подняться на ноги.
Нина подошла к грязному, затянутому паутиной окну, и начала жадно изучать новый мир.
Небо цвета старого серебра. Луна – маленькая, красная, похожая на чей-то воспаленный глаз — висела над горизонтом. Внизу — крепостной ров, за ним черепичные крыши, дальше лес, а там — холмы, переходящие в невысокие горы, поросшие сосной и березой. На самом горизонте блеснули монастырские шпили. А где-то там, рядом, между холмами должна была располагаться пологая, изрезанная оврагами низина. Ее низина, хозяйки этого тела.
«Гранфельд — проклятое место, — шептала чужая память. — Там никто не живет. Там ничего не растет. Только глина. Белая, жирная, мертвая глина, которая душит корни. Она выходит на поверхность по склонам оврагов, там, где древняя река когда-то промыла себе русло».
Это слово отрезвило ее, словно очередная пощечина, но принесло не боль, а долгожданное облегчение. Вот это совпадение. Видимо, не так просто ее забросило именно сюда.
Нина Петровна, ведущий мастер лучшего фарфорового завода страны, вдруг почувствовала под пальцами не холодный камень, а знакомую, родную текстуру. Белую. Жирную. Чистую. Пальцы Нины сами собой сжались, будто уже держали ее в руках.
У нее даже мурашки пошли по спине от профессионального любопытства. «1300 градусов, — подумала она. — И он станет фарфором. Интересно, есть ли здесь такие технологии».
Вдруг еще одно воспоминание Нинель вспыхнуло яркой картинкой.
«До свадьбы, еще при отце, к ней вызвали старую магичку из столицы. Она поставила на стол чашу с водой и торжественно произнесла: «Смотрите, как просыпается дар». Нинель смотрела в воду — и видела там не свое отражение, а бесконечную белую нить, уходящую вверх, до самых звезд. «Это твой род, — сказала магичка. — Нить нельзя обрывать. Если твой дар земли уснет — род угаснет...»
Нина прижала ладонь к холодному стеклу. Она провела пальцем по стеклу, рисуя невидимую сетку — перекрестье, угол, точка. Тот самый узор, который она выводила сотни тысяч раз за жизнь.
— Госпожа, — верная служанка поскреблась в закрытую дверь, — что с вами?
— Лизхен, — отозвалась Нина. – Иди в мою комнату и собирай наши вещи, только тихо. Мы уезжаем, пока нас тут не прибили.
Верная служанка охнула, забормотала молитвы и вскоре раздались ее удаляющиеся шаги.
Нина отвернулась от окна и посмотрела на свои руки. Чужие, худые, с обломанными ногтями, все в цыпках.
«А если не получится?» — мелькнули панические мысли. Сердце опять бешено заколотилось, но она постаралась взять себя в руки:
«Ты – одна из лучших керамисток в России. Ты пережила развал страны, смерть отца, предательство мужа и двадцать пять ночных смен подряд. Ты не имеешь права раскисать.»
— Начнем сначала, Ниночка, — прошептала она себе под нос. – Ты и не такое видала.
Долго предаваться размышлениям ей не дали. Через полчаса в ее каморку неожиданно принесли лохань с водой, чистое платье и перчатки. Лизхен, хлопотавшая вокруг своей госпожи, успела рассказать, что приехали соседи на ужин, и как хозяйка поместья, она обязана их поприветствовать. Вот свекровь и велела привести ее в божеский вид и проводить к гостям.
— Шевелись, пустоцвет! — управляющая Марта — жирная, краснолицая, с руками-клешнями — вцепилась Нине в плечо и подтолкнула в спину. — Госпожа Эдит уже заждалась.
Нина вспыхнула от такой грубости, дернулась, освобождая руку и споткнулась о каменный порог. Лизхен, шедшая сзади, подхватила ее под локоть.
— Вы же сами ее заперли…
— Молчать! — Марта даже не обернулась. — С тобой, дурочкой, отдельный разговор будет. Тебя велено выпороть завтра за то, что госпожу не удержала. Видишь, лицо все разбито. Плети, сказала, самое то для такой скотины.
Лизхен побелела. Пальцы, державшие Нину за локоть, задрожали.
— Плети? — переспросила Нина. Голос — чужой, тонкий — звучал ровно, хотя внутри все кипело. — За что?
— За непочтение к хозяйке, — Марта наконец обернулась, и Нина увидела ее лицо в полусвете факела. Сытое, жестокое, с маленькими свиными глазками. — И за то, что госпожу не научила себя вести. А теперь — улыбайся, пустоцвет. У нас гости.
Она толкнула тяжелую дубовую дверь, и Нину ослепил свет.
Парадный зал замка фон Торнов оказался не таким уж и парадным.
Высокий потолок с лепниной, выцветшие, но ухоженные гобелены на стенах, изображающие охоту на единорога — память о славных временах. В камине уютно потрескивали поленья, согревая зал. За длинным столом, покрытым чистой льняной скатертью, сидели гости.
Вдовствующая баронесса Хелен фон Торн восседала во главе стола в черном бархатном платье с кружевным воротником, которое Нина помнила по чужим воспоминаниям: это один из пропавших нарядов Нинель, перешитое на более крупную фигуру свекрови. Чепец был сменен на высокую вдовью наколку, на шее поблескивало янтарное ожерелье — единственное, что осталось от приданого Нинель.
Сейчас Хелен не походила на ту визгливую старуху, которая совсем недавно била Нину по лицу. Сейчас она была сама добродетель — благостная полуулыбка и сложенные на коленях руки.
Напротив нее сидел дородный мужчина в городском сюртуке из добротной шерсти, с тяжелой золотой цепью бургомистра на шее. Бургомистр фон Кребс из Фельдена – подсказала память: богатый, влиятельный, любитель громких слов и дешевой лести. Его жена — худая, острая, с птичьим лицом и родинкой над губой, которая дергалась всякий раз, когда она кого-то разглядывала. Сейчас она разглядывала Нину.
И четвертый — барон Лоренц фон Бюл. Седой, с военной выправкой, в старом, но дорогом камзоле, с единственной наградой — серебряным волком на груди. Ветеран пограничных войн, вдовец, бездетный. По слухам, приезжал присмотреть себе жену среди местных невест.
— А вот и наша блудная дочь! — Хелен раскинула руки в жесте, который должен был изображать тепло и всепрощение. Голос ее звучал на октаву ниже, чем тогда — мягкий, медовый, с нотками снисходительной усталости. — Нинель, деточка, ну где же ты пропадала? Мы посылали за тобой трижды! Бургомистр фон Кребс уже начал беспокоиться, не случилось ли чего.
Нина замерла на пороге, чувствуя, как гости рассматривают ее — простое платье, хорошо, хоть руки прикрыты перчатками, запекшуюся кровь на губе, которую Марта попыталась стереть мокрой тряпкой, но ранка все равно была заметна.
— Я… — начала она чужим голосом.
— Она гуляла по полям! — перебила Хелен, не дав договорить, и покачала головой с театральным вздохом. Повернулась к гостям, ища сочувствия. — Что поделать, господа, моя невестка – сущая дикарка. Иной раз забудется так, что не докличешься. Это у нее от отца, царствие ему небесное, — она перекрестилась восьмиконечной звездой с такой поспешностью, будто надеялась, что Всеблагие не заметят лицемерия. — Необразованный был человек, простой. Добрый, но простой. Не умел воспитать в дочери чувство долга.
Бургомистрша склонила голову набок, разглядывая Нину как диковинную зверушку в зверинце. Ее острый нос, казалось, вынюхивал что-то неприятное.
— Слышали, слышали, баронесса, — произнесла она тонким, сочащимся сочувствием голосом. — Бедняжка. И лицом не вышла, и стати нет, да и магия… Но в вашем роду магия передается через поколение, так, баронесса?
Нина содрогнулась от подобной бестактности, но молча кивнула.
— Все верно, редкий дар и очень ценный, — подтвердила Хелен, вздыхая так глубоко, что янтарь на ее шее качнулся. — Барон Райнер — человек долга. Ему нужен был наследник с даром. А оказалась… — она бросила на Нину короткий взгляд, полный такого холода, что даже бургомистр поежился. — Ну что ж, божье провидение… Я молюсь об этом каждый день. И ночь. И ночь тоже.
Она поднялась из-за стола, подошла к Нине и взяла ее за руку. Пальцы у свекрови были цепкие, холодные, как у покойницы. Она сжала запястье так, что Нина едва не вскрикнула, — а вслух произнесла, наклоняясь к ее уху так, чтобы гости видели только материнскую ласку:
— Деточка, иди сядь к нам. Ты, наверное, голодна с прогулки?
Под столом ее ногти впились в Нинино запястье.
— Только пикни, — прошептала вдовствующая баронесса одними губами, не разжимая улыбки. — И твоя Лизхен получит не двенадцать, а двадцать плетей.
Нина молчала. Чужая память подсказывала: если сейчас она скажет хоть слово правды — что ее не выпускают из комнаты, что кормят объедками с общего стола, что она только что получила оплеуху от этой «святой женщины» — ей никто не поверит.
Потому что Хелен – глава семейства, вдова, благодетельница, столп церкви и устоев.
А Нинель — пустоцвет, необразованная уродина без магии. Про богатое приданное и древний род все, конечно, забыли.
— Благодарю, матушка, — выдавила Нина и позволила усадить себя сбоку, рядом со свекровью, подальше от гостей. Это было еще одно унижение – по закону она была хозяйкой замка и всех поместий, но это место было занято вдовствующей баронессой.
— А скажите, милочка, — обратилась к Нине бургомистрша, насаживая на вилку кусок рыбы и поднося ко рту с таким видом, будто ела амброзию. – Где вы будете заказывать наряды для бального сезона? В этом году не найти ни одной порядочной портнихи...
