Читаем Пост онлайн бесплатно
— Ты глянешь у меня! Слышь, паскуда⁈ Руки убрал! Убрал р-руки, тварь, а то пристрелю тебя на хер, как с-собаку!
Отец Даниил пытается вырваться; он хотя и тощ, но жилист — и старше Егора чуть не вдвое. В полумраке они цепляются за что-то и валятся на пол. Отец Даниил смеется:
— Все равно оно уже с этой стороны! Все уже сделано!
Он светит Мишель прямо в зрачки — как будто спицами прямо в дырочки пролезает и тычет куда-то в воспаленный нерв, в голый мозг. Разевает рот, шлепает губами, как рыба в аквариуме, — не говорит, а издевается.
— Что⁈ Что⁈
Мишель не слышит ничего. Ее сажают, дают воды, и она глотает большими глотками эту теплую воняющую пластиком воду, потом ей трут чем-то уши, она не понимает, зачем — отбрасывают в сторону ярко-красную марлю. Опять вхолостую двигают губами, и она кричит им:
— Не слышу! Я не слышу!
Мир перестает кружиться, останавливается, как карусель, в которой время катания подошло к концу, и Мишель пытается сесть прямо. Она привалена спиной к локомотиву, перед ней стоят двое в брезентовых плащ-палатках, один седой и один еще какой-то здоровяк. У обоих в руках автоматы, на плащах красные кресты.
— Кто вы? Что случилось⁈
И тут она вспоминает, что. Все снова пролетает-прокручивается рваными размазанными кадрами перед ней, и она прячет голову в колени и начинает визжать. Она визжит и не слышит своего визга, горло раздирает.
Она оглохла! Почему? Почему⁈
— Почему я ничего не слышу⁈
Ей показывают кровь на марле. На уши. Потом снова кровь на марле. Потом на автомат. Что-то тщательно выговаривают, медленно, чтобы она поняла, но она совсем ничего не понимает.
Снова вспыхивает перед ней лицо Саши — жуткое, осатаневшее, не звериное даже, а какое-то… расчеловеченное. Она закрывает глаза руками, но на самом деле ей хочется выцарапать себе глаза, которые все это видели; и Сашу, и деда, и что с ними случилось.
— Что с ними случилось⁈ Что это было⁈ Почему⁈
Они хлопают ее по плечу — спокойно, спокойно. Но она не может успокоиться. Смотрит в сторону моста — там третий человек в плащ-палатке, взобравшись на приступку, беззвучно лупит в окно поезда из автомата — вспышки, искры.
— Что с ними такое⁈ Что с Сашей⁈
Мишель туго поворачивает голову, смотрит в сторону заставы — там, жмурясь в лучах могучих локомотивных фар, стоят люди, прикрывая лица руками. Дозорные и еще… Целая толпа. Многие зажимают руками уши. Они боятся подойти, не могут, как будто их отделяет от локомотива невидимая стена.
Мишель начинает чувствовать — шеей, кончиками пальцев — вибрацию, которая исходит от тепловоза за ее спиной. Наверное, локомотив все это время гудит, не переставая гудит в полную силу.
Она сидит, привалившись спиной к стальному колесу. Человек с красным крестом показывает ей большой палец: с тобой все в порядке? Она мотает головой, по лицу текут слезы. Нет-нет, ничего не в порядке.
Ее пытаются поднять на ноги, но она пока не может встать. Они не держат ее, хотят отпустить, показывают ей — иди, иди к своим. У нее нет сил.
— Что это было⁈ Что происходит⁈
Из тепловоза появляются еще люди, открывают в бортах локомотива какие-то люки, вытаскивают из них деревянные ящики, по двое берутся за каждый и несут их столпившимся в слепящем свете оборванным людям. Те шарахаются от них, они немо объясняются, размахивая руками. Потом люди с заставы кивают и забирают ящик, а эти в брезентовых плащах возвращаются за следующим.
Седой человек, который склонился над Мишель, останавливает их жестом, зовет к себе, показывает на ящик, указательным и средним пальцами показывает «два», его подручные снимают крышку, достают что-то, передают ему, а он всучивает это ничего не соображающей Мишель.
Она тупо смотрит на тяжелые блестящие предметы, которые лежат у нее на коленях. Это заводские консервные банки, два продолговатых жестяных цилиндра, обмазанные солидолом. На каждом стоит маркировка: «Мясо Тушеное. 1 кг».
Седой человек хлопает ее по плечу: теперь пора!
— Зачем тебе это⁈ Чего ты их накручиваешь⁈ Зачем тебе этот идиотский поезд⁈
Отец Даниил отбрасывает от себя Егора, ногами отпихивает его. Они сидят друг напротив друга на полу, тяжело дыша.
— Поезд? Поезд, мальчик, должен проехать в Москву.
— Почему⁈
— А в нем вот такие же, как эти двое! Такие же, как те, которых ты на том берегу видел. Одержимые!
Егор вскакивает, отец Даниил поднимается тоже. Егор к нему шаг — он тоже шаг, от Егора. А потом бросается на Егора и плечом оттесняет его с прохода. Егор, оскальзываясь на паркете — таком же еловом паркете, как во всех коммунальных квартирах, — бросается к двери, чтобы отрезать отцу Даниилу путь, но тот вместо этого одним скачком влетает в комнату — где в изоляторе устроена его спальня.
Егор колотит в дверь.
— Жорка! Открывай, сука!
На лестнице крики, беготня, но к двери никто не подходит. Тогда Егор делает шаг в комнату к попу. Тот стоит у окна, плечи ходят вверх-вниз — никак не может отдышаться.
— Зачем тебе поезд пропускать⁈ Что, они вылечат их там, в Москве⁈
