Читаем Пост онлайн бесплатно

Оборачивается… Пролетом ниже стоит Татьяна Николаевна и держит за руку одного из Рондиков. Челюсть у нее шевелится, как будто она Рондика за что-то отчитывает, но глаза стеклянные, а губы обметаны. Рондик суетится, хочет вроде высвободиться, но вяло — и никнет, никнет.

Мишель этот бессмысленный взгляд узнает сразу — один раз увидишь, больше не забудешь. Она бросает Соню, по ступенькам спускается ниже на пролет… Хватает Татьяну Николаевну за курчавые волосы — и об угол подоконника лицом. И еще. Из той каплет кровь, но Рондика она не отпускает — или Рондик уже не отпускает ее? Мишель тянет мальчика на себя, но этих невозможно перетянуть, это как трактор сдвинуть, такая тяжесть.

Захваченный Рондик что-то тоже там лопочет, смотрит на своего брата, Татьяна Николаевна смотрит через красное, которое льется из ее рассеченного лба, не пытается стереть, хотя оно и по глазам ей течет, и все в красный красит. Тогда Мишель одного за другим очарованных почти уже детей толкает вверх, вверх — и разлучает близнецов.

Запихивает в класс всех, кого смогла пока что спасти — Соню, Ваню Виноградова, Алину, одного Рондика, бьющегося в истерике без брата, запирает дверь, придвигает к двери парту, и еще одну, и еще. А потом кричит так, что снова ломят и мокнут уши.

Стадион.

Прожектора все сгоревшие — и тут черно. Егор стоит один посреди поля. Кажется, что трибуны полны народа — но никто не хлопает ему, никто не кричит его имя. Люди смотрят на него из затененных лож в гробовой тишине, пожирают его глазами, но не издают ни звука.

Егор берет в руки гитару — свою, любимую. Единственное его наследство, прощальный ему подарок сбежавшего отца. Трогает струны: они поют. Поют! А он-то боялся, что в этом мире вообще ничто не звучит.

Тогда почему трибуны молчат? Кто там вообще на них засел, почему так смотрят на него, чего от него ждут?

Ладно. У Егора есть песня для них. Он повторяет слова про себя:

Егор открывает рот — и понимает, чего его лишили. Голос вынули из него, вырвали голос при помощи какой-то хитрой операции, и теперь он может только разевать рот вхолостую — все силы из глотки ушли. Вот эти сычи, эти стервятники и расселись там, на своих насестах, ждут, пока он начнет сипеть — и тогда расхохочутся. Не петь тебе, Егорка, не петь — ну да это и ничего! Ведь и гастролировать тебе тоже теперь негде, мы же твой Екатеринбург смяли-сожрали, и Вятку схряпали, и Пермь, и все, что за ними, — все, что за рекой, там теперь только тени-тени, тишина-тишина, вот что за ним, за мостом за твоим, спрашивали — отвечаем!

Беспризорщина. Безотцовщина.

Надо, надо выговорить это — если это получится, то и остальное получится тоже! Егор надсаживается, но выговаривает — и открывает глаза.

Чудовищно болит голова. Он пытается подняться — она кружится так, что ему приходится схватиться за землю. Дышит медленно, считает до десяти, до двадцати, до ста. Успокаивает себя, вспоминает, что с ним случилось. Трогает уши — в них уже загустело. Сколько он пролежал?

Звенит. Звенит голова. А еще?

Прислушивается… Ничего. Пусто там, пусто и ничего больше нет, кроме звона.

— Безотцовщина. Беспризорщина.

Говорит это — и только горлом ощущает звук, а уши железом пробиты, сгублены. Вот. Вот тебе музыка, Егорка. Только звон один теперь навсегда. Он не хотел, чтоб ты занимался, чтобы ты играл — и переиграл тебя.

У каждого свой пост. Я не вечен, Егор. Ты продолжишь.

Егор нашаривает на полу молоток, присматривается к теням через щель: что там? Тени стоят смирно. Он тогда дергает дверь… С той стороны никто не отвечает. Шпингалет искривился и застрял, когда Шпала рвал дверь на себя. Егор примеряется, шваркает по нему молотком — и не с первого раза вбивает его на место. Толкает осторожно дверь… Дверь упирается в мягкое.

Шпала лежит издохший, шары закачены, белое наружу. Раны у него ужасные — непонятно, как он с такими вообще держался на ногах. Стоял тут до конца, все хотел Егора переждать, перешептать.

Егор протискивается в щель и с молотком в руках крадется в этом онемевшем мире обратно — вокруг домов — во двор коммуны. Валяется человек без головы, в руках автомат. В воздухе гарь плавает. Головы нигде нет. Егору надо подобрать автомат, но страшно человека трогать. Потом заставляет себя все-таки.

Куда идти?

В тот подъезд, где была Мишель. Ей надо помочь.