Читаем Пост онлайн бесплатно
Егор, не спуская его с неверного прицела, тоже подходит к окну — и видит. Один из вагонов разошелся, вывернулся наружу неровно рваным железом, как ножом открытая консервная банка, из провала дышит огонь, и что-то там внутри копошится, черное и живое — копошится молча и бесстрастно, хотя в тысячеградусном аду должно бы было корчиться от боли.
— Это
Они там, и они сейчас выберутся наружу.
— Останови их! Останови их, слышишь⁈
Егор хватает его за ворот, трясет, орет ему в его смеющуюся рожу:
— Их надо остановить! Прикажи им! Давай, гад! Ну⁈
Монах болтает головой:
— Остановить?.. Их нельзя остановить, в том-то и дело.
Из пламени вываливается обугленный человек — руки коптят черным, лицо как будто дегтем измазано. Но вместо того, чтобы верещать от дикой боли, он что-то мерно говорит — еле слышно сквозь гудение перевернувшегося тепловоза. Егор отталкивает отца Даниила, подходит к решетку ближе, вслушивается…
— Что он говорит?
Тот снова заливается смехом и вдруг давится им. Смотрит на Егора, на пистолет в его руках. На запертую снаружи дверь. Снова на Егора.
— Закрой окно! Не слушай его!
— Что⁈
— Пока до конца не слышал! Это молитва! Бесовская молитва! Услышишь — и…
Этот обугленный, этот живой труп стоит на своих черных культях, поводит головой из стороны в сторону, ищет, кому сказать, кто услышит — что-то бессвязное, что-то бессмысленное — до Егора сквозь рев тепловоза долетают только обрывки, но он чувствует, что это не просто бред. Чувствует шкурой, что у этих рваных слов есть какая-то своя сила, какая-то своя воля, что они — как чумные бациллы, которые требуют от своего носителя шагать, бежать на пределе сил, искать других людей, чтобы потереться о них, поговорить с ними, чтобы впиться в них — чтобы передать эти бациллы им; и только после этого носителю будет дозволено сдохнуть.
Егор догадывается об этом — и в то же время не может свести с обугленного глаз.
— Не слушай! Не слушай!
Егор переводит на него свой взгляд — отец Даниил кричит как будто из-под воды, смысл за его звуками просматривается трудно, как будто тоже — сквозь мутную озерную воду.
Беда в том, что отца Даниила Егору слушать больше не хочется, а хочется прислушаться к словам обугленного человека во дворе, к словам, которые обладают такой силой: что это может быть за молитва, что за заклинание?
Он отталкивает безумного попа и снова утыкается в открытое окно.
— Что? Что ты говоришь⁈
Но тут обугленный отворачивается от него — чтобы говорить к кому-то другому, и Егор чувствует почти ревность. Кто там его отвлек?
Полкан.
Он входит, шатаясь, во двор; в руке отнятый у кого-то «калаш», взгляд ошалелый, лицо опалено и измазано в саже — как будто он тоже горел. Разошедшийся вагон он замечает сразу — и жуткого человека, который вылез из пламени. Идет к нему, что-то спрашивает, машет рукой.
Егору хочется, чтобы обугленный говорил только с ним, чтобы он успел досказать ему свою правду до того, как умрет — видно же, что ему остались какие-то минуты, если не секунды, а Полкан тянет, сволота, одеяло на себя! Ему тоже хочется — неужели Егор позволит ему… Он хватается за прутья и вопит:
— Эу! Ээээй! Ну-ка отвали от него! Он мой! Мой! Эй!
Полкан поднимает к Егору свою тяжелую плешивую башку, хмурится, не сразу узнавая Егора, не сразу понимая, чего тот хочет.
А потом забывает о Егоре и тупо шагает дальше к обугленному, пока не останавливается, вперив в него свой взгляд почти в упор, с расстояния в десяток шагов. Трясет головой.
Отец Даниил смотрит на него тоже, умоляя Егора:
— Конец ему! Заговорят его! Отойди ты! Сам свихнешься и меня погубишь!
Но Полкан заговорам не поддается. Поднимает пудовый автомат и криво, внахлест, стегает обугленного дымными пулями. Тот замолкает и обваливается сразу, как расколдованное чучело, никогда и не бывшее по-настоящему живым.
Егора сразу отпускает — и ревность, и ненависть, и жажда слушать.
Полкан машет ему непослушной рукой. Разворачивается и идет к их подъезду. Егор пихает отца Даниила и торжествующе хохочет:
— И чего⁈ Конец ему, ага? Вон он как! Видал⁈ Погнали наши городских!
Тот мотает бороденкой: нет-нет-нет.
— Ничего не поможет!
— Но ты-то! С тобой-то ничего! И с тобой, и с этими со всеми, в поезде!
Егор показывает отцу Даниилу большой палец: вот он ты, нормальный! Тычет в него пистолетом, как палкой в загнанного зверя, чтобы позлить, позлить эту лживую тварь. Тот кривится опять:
— Я глухой! И они глухие! Глухие, понимаешь ты, болван? Думаешь, от природы? А? Нет, по своей воле! Только чтобы не заразиться этим! Только чтобы не слышать этих! Другого пути нет!
— Врешь!
— Иглой! Проволокой раскаленной! Перепонки — насквозь! Проткнуть! Вот так! Слуха себя лишить! Хочешь собой остаться? Только так! Ты — хочешь⁈
