Читаем Пост онлайн бесплатно
Приходится то и дело оглядываться — без слуха страшно. За спиной все клубится что-то, скапливается, тени мечутся. Вспыхивают выстрелы где-то далеко. Шесть или семь человек, встав друг другу на руки, суставчатым тростником, насекомой конечностью поднимаются к окну третьего этажа — к окну изолятора. Тростник из людей качается, но держится. Верхний обеими руками молотит по стеклу, не боится сорваться вниз, хочет освободить… Освободить человека в изоляторе. Полкана.
Выпархивает фигура с брезентовыми крыльями — режет нижний сустав этой конечности автоматной очередью, та стоит сколько-то, потом все заваливается в грязь. Егор ныряет в подъезд, поднимается наверх, толкает двери чужих квартир — не тут она? Не тут?
Кто-то мелькает, беззвучно бросается на него, он в упор садит, автомат корчится и кипит в руках, навстречу ему мякнет и валится — одно, другое… Кажется, училка школьная — и Юлька Виноградова, обе истыканные свинцом и какие-то сейчас, в наступающей смерти, до слез жалкие — и Егор не может в них выстрелить еще раз, так, чтобы прикончить.
Смотрит во двор — кто-то прыгает из окна, с четвертого вниз головой, и тут же другой повторяет за ним, и еще, и еще — цепочкой, семьей. Искрятся выстрелы вокруг поезда, но только в двух или трех местах.
Где еще не был? У Полкана в кабинете — это самый верх, и в школьном классе. Стучит в дверь класса: тук, тук. Кричит немым голосом:
— Мишель! Ты там? Это я, Егор!
Никто не открывает. Стучит еще — зря.
Тогда он поднимается все-таки этажом выше и заходит в пустой Полканов кабинет. Телефон оборван, бумаги расшвыряны, окна распахнуты. Он берет Полканову любимую пепельницу — красное с золотой каемкой блюдечко — и топчет его ногами. Ступни чувствуют: хруп, хруп.
— Ну и что вот ты? А⁈ Где вот ты, когда ты нужен, бляха⁈
Нет его. А есть — не он.
Спускается обратно — дверь в школьный класс приоткрыта. Глаза блестят. Мишель?
— Это я!
Она не понимает его, кажется. Смотрит, смотрит — недоверчиво. Потом все же оттягивает неподатливую дверь, машет рукой — давай сюда.
Егор влезает к ней… Дети тут. Сонечка Белоусова, Рондик какой-то из них, Виноградовых мелкий умник, и еще Алинка Манукян. Горит фонарик, светит на доску. На доске мелом написано кое-как: «СТУЧАТСЯ!» и рядом: «ГОВОРЯТ ЧТО ЕГОР». И еще — «НЕ ОТКРЫВАЙ».
Мишель — измазанная, на бурых щеках дорожки от слез — что-то говорит ему. Он качает головой: не слышу, показывает на свои уши. Она хмурится, будто не верит — и вдруг начинает хохотать. Хохочет и ревет, беззвучно ревет и беззвучно хохочет. Тоже показывает на свои уши.
Берет мелок и пишет на доске: «НЕ СЛЫШУ НИЧЕГО», «ОГЛОХЛА».
Он берет другой и отвечает ей: «Я ТОЖЕ». «САМ СДЕЛАЛ». «ТОЛЬКО ТАК МОЖНО НЕ СТАТЬ ТАКИМИ».
Мишель сомневается, но кивает. Смотрит на детей. Переводит взгляд на Егора.
Егора передергивает. Он мелом по грифелю ей говорит: «НАДО ИХ ОТСЮДА ЗАБРАТЬ», «Я ЗНАЮ, ГДЕ БЕЗОПАСНО». «БОМБОУБЕЖИЩЕ». «ТАМ ТОЧНО НИЧЕГО НЕ СЛЫШНО».
Она кивает. Сгребает с доски все остатки мела — разговаривать. Строит заплаканных детей. Убеждает Алину. Поднимает на руки Сонечку. Приструнивает Рондика. Что-то говорит им — неслышное, каждому свое.
Егор показывается на лестнице первым. Светит вниз. Пишет мелком на стене для Мишель: «УЧИЛКА ДОХЛАЯ». Проводят Ваню Виноградова мимо его мамы, прикрыв ему глаза. В подъезде корябает: «СЕЙЧАС НАДО ДОБЕЖАТЬ ДО ЗАВОДА».
Надо добежать до завода — в полумраке, в вакууме, в звоне, в глухой озерной воде добежать-доплыть до темных заводских корпусов. Если они окажутся в них первыми… Там можно будет запереться, и за вентильными чугунными створами их никто не достанет. А оттуда уже можно будет куда угодно.
И они бегут, у каждого в руке — детская рука — бегут медленно, детскими шажками — к расхристанным заводским корпусам, с просевшими стенами, с обрушившимися крышами, бегут, надеясь, что
Но в цехах пусто.
Все тени стоят смирно, лежат неподвижно. Они спускаются в подвал, еще на этаж ниже, еще… Дети жмутся, руки их вибрируют тихонько, как догорающая спиральная лампочка: что-то они там просят, о чем-то плачут; наверное, хотят к мамам и папам. Но утешать и уговаривать уже нет сил — надо просто тянуть их за собой — вниз, глубже, в убежище.
И вот дверь.
Егор сует автомат в руки Мишель, берется за вентиль, надсаживается — и сдвигает его по резьбе, по кругу. Сам влезает в темноту первый, расшевеливает ее фонарным лучом. Страшно до жути, но делать нечего. Дети боятся ступать в черное жерло, их приходится вталкивать.
Потом запираются. Садятся кучкой. Детям запрещают отходить.
Смотрят друг на друга. Егор пишет на чугуне: «ЗАВТРА СБЕЖИМ КОГДА БУДЕТ СВЕТЛО». Мишель спрашивает буквами: «ЧТО С ТВОИМИ РОДИТЕЛЯМИ?» Егор отвечает: «НЕ ЗНАЮ».
Потом они снова берут детские руки в свои — только так можно почувствовать, если что-то будет не так. Тушат свет, чтобы сберечь батарейку. Становится так темно, будто зажмурился. Закрываешь глаза — никакой разницы.
