Читаем Пост онлайн бесплатно
Дурацкая какая хитрость, хочет сказать ей Мишель. Но вместо этого бросает училке «ладно».
Когда в соседних окнах гаснут огни, Полкан плотно зашторивает окна и достает из шкафа еще одну банку тушенки. Ставит ее на непокрытый стол в зале: уже привычный ритуал. Раскладывает пустые тарелки, лязгает приборами, наливает себе и Егору водки.
Тамара сидит молча, бледная, как восковая кукла. В доме установился этот странный порядок: жена объявила Полкану бессрочный бойкот, но активных боевых действий никто не ведет, и на этих их вторых ужинах она присутствует, хотя к тушенке никогда не притрагивается.
Полкану это, кажется, не мешает: довольно и того, что Тамара соглашается высидеть этот ритуал с ним. Значит, подчинилась. Значит, проиграла. А остальное — дело времени. Никуда не денется.
Полкан накладывает тушенки — и Егору, и Тамаре — не ест, ее дело, а его дело — предложить; крякает, опрокинув стакан самогона. Егор тоже выпивает, хоть и не так залихватски. Мать смотрит на него стекляшками. Полкан притворяется, что за столом — живой человек, а не кукла и что ужин — обычный, а не подлый тайный.
Во дворе заканчивают молебен.
— Ты вообще на этот счет как? — Егор шмыгает носом. — Ничего, что у тебя тут секту забомбили под носом?
Тамара вспыхивает, как порох из гильзы.
— Не смей так про него говорить! Он людям облегчение дает!
Но Егор тоже уже не может это терпеть.
— Ма! А ты-то… Что ты у него все клянчишь-то? За эти сны свои? За карты, что ли⁈ Ну ты такая, и все! Отец у тебя тоже видел че-то, бабка гадала! Ты не перестанешь быть собой, а он тебя не простит! Забей уже, а?
— Помолчи, если не понимаешь! Не выставляй себя идиотом!
Полкан хмыкает, наворачивая тушеночку.
— Вот у меня жизнь в банке с пауками. Семейка, бляха. А как меня спросите, поп полезное дело делает. Поститься призывает. В первый раз за две недели у нас как раз еды хватило, никто добавки не требовал. Пока, знаешь, от Москвы дождешься… Хотя бы так.
Егор заглатывает разом все, что оставалось в стакане. Хоть сто раз его идиотом назови, он при своем останется. У него на «идиота» с детства иммунитет выработался.
— А ничего, что он всю эту ересь порет? Что Бога нет, что Сатана грядет?
Мать отодвигает от себя тарелку. Полкан усмехается, ерошит Егору волосы.
— Не учи ученого, поешь говна моченого. Думаешь, я не знаю? Все знаю, дорогой ты мой человек. Но пользы от него сейчас больше, чем вреда. Люди, понимаешь, они такие: им либо жрать подавай, либо хоть сказочку какую расскажи, чтобы не слышно было, как в пузе урчит. Сам я, как ты знаешь, так себе сказочник. Я человек конкретный. А нам нужен был человек, так-скать, обсрактный. И вот, гляди — бог послал. Хе-хе… Тамарочка, что ж ты, не будешь кушать?
Тамара качает головой и встает со своего места:
— Не хочу с вами. Не могу с вами больше.
Полкан начинает смеяться, но прежде чем он успевает разогнаться, в дверь стучат. От стука Полкан мигом затыкается, багровеет еще больше, вскакивает, хватает недоеденную тушенку, выдвигает ящики шифоньера, запихивает откупоренную банку куда-то к белью, тарелки задвигает под диван.
Тамара встает и идет открывать. Полкан шипит:
— Ты куда, дура! Погоди! Егор! Окно! Окно открой, балда! А то навоняли небось…
Егор приоткрывает ставню, в комнату вползает кислый уличный воздух. Мать уже в коридоре, уже дребезжит собачкой, скрежещет замком. Кто ее просил, реально?
— Здравствуйте.
Быть не может! Егор выскакивает в коридор, смотрит — Мишель!
— Это ко мне, ма!
Тамара даже к нему не оборачивается. Говорит спокойно:
— Нет, Егор. Это не к тебе.
У дома — сотня ушей; у всей коммуны — две сотни, не считая детских. Да и дети ведь тоже все слышат, к тому же еще и понимают все по-своему. Нужно найти укромное место, такое, чтобы никто-никто не подслушал, как Мишель будет произносить это вслух. Такое, чтобы даже она сама не могла себя услышать.
Тамара — вороные волосы убраны в косу, худая как скелет, черные глаза запали, ждет, пока Мишель начнет сама. Вроде улыбается она Мишель, но смотрит не на нее, а мимо. Никуда не смотрит, как будто чучельные глаза у нее, а не от живого человека. И улыбка чучельная.
Если она и впрямь все сразу видит насквозь, зачем ей тогда нужно, чтобы Мишель давилась своими словами? Чтобы унизить ее? Чтобы заставить признаться, что сама приползла сюда за помощью, давая ведьме власть над собой? И Мишель снова ненавидит ее, хотя целый вечер настраивала себя на то, чтобы изображать смирение и дружелюбие.
Наконец она набирается духу.
— Я хочу узнать про одного человека. Хочу узнать, где он. И как у него дела.
Тамара перекатывает свои стеклянные шарики на Мишель. Разлепляет ссохшиеся от молчанки губы, собирается что-то ими сказать, но только выдыхает застоявшийся в легких воздух — как будто в кожаных мехах ножом дырку проткнули.
— У какого человека?
Вот опять. Опять она. Мишель улыбается, стреляет глазами в сторону.
— Вы не знаете?
— Я не умею читать мысли.
— А что вы тогда умеете?
— О каком человеке ты хочешь спросить?
— О Саше. О казаке.
